Вернись и полюби меня

laventadorn

Он надеялся, что сумел скрыть от нее этот факт. Ему куда лучше удавалось не повышать чужую самооценку, а разносить ее в пух и прах.

Дождя не было – в этом им повезло: и крыша, и верхний этаж в белом домике наполовину обрушились, подставляя внутренности холодному зимнему небу. Как и предсказывал маггловский синоптик по телевизору в кофейне, канун Нового года выдался облачный и неяркий – словно вокруг остались лишь черный и белый цвета. Пол, по которому они с Лили шли, сплошняком был покрыт сероватой известковой пылью, какими-то обломками, птичьими и крысиными фекалиями, смутными пятнами от чего-то пролитого и прочей антисанитарией.

По сравнению с этим местом тот отель,

где они ночевали, мог показаться дворцом царя Соломона. Хорошо, сказал сам себе Северус, что он привел сюда Лили. Когда она вернется к Поттеру, ему останется прекрасное напоминание о том, что он способен привнести в ее жизнь только разную дрянь: угрозу Пожирателей Смерти, неприглядные аспекты человеческой цивилизации, уныние, усталость и необходимость совершать ради выживания то, что меньше всего хочется.

Он сознавал, что ему, скорее, следовало бы где-нибудь ее запереть, а не активно вовлекать в свои планы, всунув в руку волшебную палочку и приказав наложить на него это проклятие. Но она уже не ребенок, и такие последствия – оборотная сторона взросления. Лили вышла замуж, стала матерью, многое пережила, когда пряталась с сыном в убежище; сейчас же Северусу придется преподать ей еще один урок – урок, который он ненавидел всеми фибрами души, тем яростней за его бесспорность: иногда остается только стиснуть зубы и продолжать – просто потому, что так надо.

Либо сегодня она это усвоит, либо отступится и впредь будет пережидать сражения в безопасности. Северус и сам не знал, на какой из двух исходов надеется; не знал даже, надежда на который исход делала его большим эгоистом.

Сегодня Лили надела зеленый свитер. Она смотрелась в нем очаровательно – несмотря на спутанные и потускневшие волосы и синяки под глазами; он, однако, надеялся, что это зрелище не станет для него последним. Как бы он ни притворялся перед Лили, уверенности в успехе Северус отнюдь не испытывал. Ему вспоминался Эйвери, и как Темный Лорд пожал плечами и произнес: “Северус, ты и впрямь не считаешь, что лучше всего будет позволить ему умереть? Стоит ли спасать того, кто не в силах устоять перед проклятием грязнокровки?” И все же – так проще добиться желаемого результата, в этом он был уверен. Когда сегодняшний день закончится, Пожиратели и их приспешники будут испытывать к нему только презрение. Никаких неудобных вопросов, одно лишь отвращение: им не нужен волшебник, который так легко позволит вывести себя из строя той, кого они и за человека-то не считали. За эти почти тридцать лет он твердо усвоил, как слизеринец и как шпион: легкий путь всегда самый надежный. А изводить себя от беспокойства – наоборот, неэффективный.

Они с Лили сидели на старых ящиках; скорее всего, их натащили соседские мальчишки, которые давно использовали этот дом как курилку и место, где можно наклюкаться и на спор все обоссать. Но даже они, очевидно, давно сюда не заходили – сорняки тут чувствовали себя вольготно, и пыль на полу лежала непотревоженная. Северус и Лили вяло ковырялись в холодной еде – по дороге они заглянули в “Теско”; он заставлял себя жевать, телу потребуются силы, чтобы бороться с проклятием. Интересно, подействует ли оно на него сильнее, чем на Эйвери? Причиняет ли проклятие больше боли, если отвращение к себе и так засасывает тебя, словно трясина? Или все зависит от того, насколько проклинающий хочет тебе навредить?

Большую часть дня Лили провела, пытаясь говорить о Хогвартсе – уверенным тоном, так, словно он уже согласился туда вернуться. Как он подозревал, ей хотелось заставить себя поверить в нормальность происходящего. Искушение нырнуть в ее разум и выяснить, что она думала на самом деле, было велико – но он с ним справился.

Он

все равно не хотел увидеть в ее мыслях ни мальчишку, ни этого уебка Джеймса Поттера… ни зеленый свет, ни себя самого в маске Пожирателя – как он спас ее от мучительной смерти и смотрел сверху вниз, стоя посреди горящего поля…

Около половины четвертого небо начало темнеть. Невидимое солнце уходило за горизонт; и без того неяркие краски тускнели, пока все вокруг не стало напоминать выцветшую от старости маггловскую фотографию. Лили пошарила в кармане куртки и вытащила ту пустую банку из-под карандашей – собиралась снова вызвать свои звездочки? – но нет, она протянула банку ему.

– Давай, - сказала Лили; ее улыбку было трудно рассмотреть в надвигающихся сумерках, но в памяти его она сияла все так же ясно.
– Ты уже пробовал их вызывать?

Пробовал, разумеется, но показывать ей результат Северус не хотел. “Эти чары из той же ветви магии, что и Патронус”, - пояснила тогда она – и, разумеется, у него получились точь-в-точь такие звездочки, как у нее, такая же паутина золотистых огоньков. Патронус свой он никогда ей не показывал; конечно, он подозревал, что звездочки не выдадут его так наверняка, как серебристая лань, но рисковать Северус не собирался. Даже если бы все и закончилось только ее удивлением.

– У меня ничего не вышло, - солгал он. На самом же деле заклинание далось ему легко – стоило только вспомнить, как просияла Лили, когда он сказал: “Просто блестяще”. Или как ее озарял свет волшебных огоньков, или как она на него смотрела, когда подняла взгляд от фиолетового листка бумаги и сказала: “Потому что ты мой лучший друг”.
– Я никогда не был так силен в чарах, как ты.

Ее лицо слегка вытянулось от разочарования – ему захотелось немедленно на все согласиться, только чтобы убрать с ее лица это расстроенное выражение; но он придушил свой порыв в зародыше. Лучше уж так, чем Лили, которая его жалеет и чувствует себя виноватой… и в один прекрасный день скажет: “Знаешь, Северус… я и Джеймс…”

Она достала волшебную палочку, и в банке живым светом разгорелись звездочки. Затем закрутила крышку и поставила банку на землю. Они помолчали; в какой-то момент ящик, на котором она сидела, прикочевал так близко, что Лили задевала Северуса ногой всякий раз, как шевелилась – сидеть смирно она не умела.

– Скоро надо будет начинать, - сказал он, глядя на кружащиеся в банке огоньки.

– А можно еще немножко подождать?
– спросила Лили почти неслышно.

Северус был способен на многое. Он мог заставить ее наложить на него это проклятие, вынудить провести день и ночь в двух разных, но одинаково поганых халупах… мог даже сказать “нет”, хотя она так надеялась, что он воспользуется ее чарами – но всему на свете есть предел, и в его случае пределом был этот ее тихий голос. Так что они подождали.

Когда окончательно стемнело, на улице зажегся свет – где-то там, на другой стороне пустыря. Лили словно окаменела; Северус бесшумно встал, осторожно выглянул из окна – стекло в нем было разбито и торчало из рамы зазубренными осколками. Как и прошлым вечером, это оказался всего лишь уличный фонарь – рыжая лампочка, которая горела на столбе высоко над складами и превращала пустырь снаружи в лабиринт теней.

За годы шпионажа у Северуса развилось безупречное чувство времени, и через час он решил, что уже пора. Здесь становилось слишком холодно, хоть их и согревали наколдованные Лили звездочки. Северус был уверен, что изначально их полагалось прижимать к себе, как грелку – но он скорее согласился бы свихнуться от какого-нибудь проклятия, чем произнес это заклинание и воочию показал ей то, что ни за что на свете не произнес бы вслух.