Верховный Издеватель

Рощектаев Андрей Владимирович

Человечек всем своим видом демонстрировал: "Ну, что!.. ну и так тоже бывает... Приятного, конечно, мало - но всё равно куча новых впечатлений. Разве не так? Жизнь вообще интересная штука!"

Раненый мальчишка развлекался. Три несочетаемых слова... Но он развлекался.

Он охотно и с интересом объяснял смысл всех своих приспособлений, словно это была его личная достопримечательность. Так постоянные клиенты "качалки" хвастаются наращенными мышцами. Он же стал теперь целым миром, Гулливером, к которому лилипуты что-то там приделали, живой планетой, на которой вовсю шло строительство и ремонт. Ему самому всё это было и странно, и любопытно.

– ...А

вот видишь, там из ноги торчит такая спица и к ней грузик привешен... вон посмотри с той стороны... да, это на неё моя нога надета. Во-от... пиццу мне в ногу вставили!

– А там, где бинт - там что, ещё и рана у тебя?

– Типа раны. Там просто кость сломанная торчала, - спокойно пояснил Ромка.

– Крови много было?
– зачем-то спросил Кирилл, поёжившись.

– Не-е, не очень много. Вот Данил - он, говорят, много крови потерял...
– Ромка вдруг многозначительно поднял палец.
– Если видишь на себе кровь, не бойся: может, это просто Бог прихлопнул на тебе комара.

– Сам придумал?
– удивился Кирилл.

– Типа того.

Вся неслабая активность шустрого Ромки перенеслась теперь на руки, туловище и голову. Нижнюю его половину как будто заколдовали, заморозили, окаменили, обездвижили. Для его же пользы. Верхняя жила своей жизнью, словно бы совсем отдельной - абсолютно противоположной. Это была просто какая-то обезьянка! Специальная перекладина над койкой, за которую Ромка то и дело цеплялся руками, "карабкался", только усиливала ассоциацию.

– Осторожно, не сломай себя дальше... ты и так уже сломанный, - напоминал Кирилл.
– Это королю Карлу Безумному в XV веке казалось, что он - стеклянный сосуд, и он очень боялся: ведь заденут и разобьют нечаянно! А ты хоть и не король и не стеклянный, но ты же на растяжке.

– Да. Вот если б можно было так на время самому из себя выйти!..
– мечтательно сказал Ромка.
– Или отстегнуть ноги. Как-нибудь так подшутить над кем-нибудь, а потом вернуться. И, когда сестра зайдёт, лежать с таким невинным видом, моргая: мол, чё это вы на меня так смотрите, а? сами же видите, что я уж то-очно не мог этого сделать! А ещё!.. А ещё была бы это такая антигравитационная кровать! было бы классно полетать. Хоть мир сверху посмотреть. Не скучно было бы лежать! Лежишь так - и путешествуешь... Ну, а если бы... была б здесь гитара, я бы хоть играть учился - и время бы вообще с пользой прошло.

– И с какой бы песни начал?

– Ну-у, уж со "Звезды по имени Солнце", конечно. Мы же все с неё родом.

– Как это?

– Да так: все гитаристы со Звезды по имени Солнце свалились, - объяснил Ромка и, подумав, добавил.
– А чтоб с неё свалиться, надо сначала до неё добраться.

Кирилл показал ему большой палец.

Самое поразительное, что Ромка едва ли задумывался про себя: "Я сильный!.. Я мужественный!.." Жизнь задала ему взрослый экзамен, но замаскировала под уличное происшествие. А "Происшествие" - от слова "прошло". То, что было, то прошло - потому... зачем его бояться! То, что будет... а будет выписка - поэтому будущее-то, как ни крути, в любом случае хорошее. Главное только, его дождаться - и не помереть со скуки. А от скуки помогает веселье. Тот врождённый иммунитет от уныния, что живёт в каждом сорванце, оказался сильнее искусственного "крутого" псевдомужества, происходящего у многих взрослых от гордости.

Да, Ромка остался самим собой - и это было самое главное! Первая по-настоящему хорошая новость для Кирилла за все дни после аварии. Перед ним был братишка. Перед ним был... Человек.

Кирилл,

конечно, догадывался, что весёлость Ромки отчасти-то связана с его приходом - когда тот совсем один, ему, наверное, скучно до одурения вот так вот всё лежать и лежать. Не повернуться тебе набок, ни тем более, на живот, ни шевельнуть ногой - лежи неделями, пускай себе корни. Кровать-то - не антигравитационная! (Правда, братишка уверял: "Не-е, мне тут с планшетом некогда скучать!"). И всё же! Какую надо иметь внутреннюю силу, какую энергию жизни, чтоб так воспринять всё происшедшее. Хоть бы одна жалоба!.. Не, от Ромки не дождётесь.

С ним было так легко, будто и больница - не больница. Будто это они в гостинице в другом городе (и правда, в другом городе!) - путешествие как бы продолжается, просто это такой сильно затянувшийся привал. В окно выгляни - и, может быть, увидишь Лавру в сотне метров.

– А я ни разу не видел, что там, за окном, - уловил его взгляд Ромка.
– Только слышал.

– А что слышал?

– Ну, как всякие голубьи по утрам чирикают.

– Чего?

– Тьфу, то есть воробьи. Думал про голубей, а сказал про воробьёв. Ну, я же и сам - Воробьёв, ты же знаешь! Меня учительница, когда к доске вызывает, всегда говорит: "Ну, Воробьёв, прочирикай нам что-нибудь!"

Опять вошла сестра:

– Получите из кухни ужин. Сами принесёте и отнесёте - у нас так все делают.

И вышла.

– А где кухня?
– спросил Кирилл.
– В какую сторону идти?

– Вот это понятия не имею - ни разу не видел, как там...

Ах, да. Для него коридор был уже другим, неведомым миром. Точь-в-точь как люди про тот свет многозначительно говорят: кто же знает, что там! Там... Правда, Ромка атеистом не был и в существовании коридора не сомневался.

Внесли его сюда, конечно же, через коридор - только тогда он "кажется, спал" и о коридоре так же ничего не помнил, как ничего не помнит человек о своём рождении. Вошли коридором и коридором выйдем. Не вечно же лежать в палате и лечиться!

– Я знаю только, - сказал Ромка, - это мне говорили, что вон за той стеной - палата Даши, а там за стеной - Настя. А та-ам, за Настей и ещё одной палатой - там Данил.

– Ой да, кстати! я же хотел их тоже навестить!

– Ну, так сходи. Оно... конечно, без навигатора сложно - но авось найдёшь. Вдруг!

– Да, Ром. Я быстро! Я к тебе где-то, наверное, через полчаса вернусь.

Он принёс Ромке ужин, а сам отправился в путь.

8. Отроки Эфесские

Существует присловие: "На Страшном

суде никто тебя не спросит, был ли ты

святым Петром, тебя спросят -

был ли ты Петей".

митр. Антоний Сурожский

Кирилл навестил трёх девочек, но больше всех запомнилась ему Настя - лучшая подруга той самой Тани, которая погибла. Они сидели в автобусе вместе, но перед аварией - всего минут за двадцать!
– поменялись местами. Тане захотелось поближе к окну и... как говорил один очевидец, "её собирали, в гроб по частям складывали". Настя же отделалась переломом ноги, ключицы, двух рёбер - причём, всё время от первой секунды до операционного наркоза была в полном сознании. А глаза ей никто не закрывал, в отличие от той везучей девочки, которую угасающим сознанием слышал Кирилл. На всю жизнь он запомнил галлюциногенный диалог в темноте: