Верь мне

Тодорова Елена

– В субботу у меня свадьба, – напоминаю мрачно.

– Сука… – выдыхает Тоха. – А можно я это ебаное событие пропущу?

– Нет, нельзя.

Обмениваемся впятером не самыми дружелюбными взглядами. И уже молча покидаем кабинет. Как говорится, мать вашу, без комментариев. Пацаны первыми спускаются на парковку. Я задерживаюсь, чтобы растолковать Анжеле, что нужно сделать сегодня до конца рабочего дня. Она еще именно в этот, сука, момент, когда у меня и так душа косо стоит, решает подвисать

и тупить.

Выхожу из здания офиса злой, блядь, как черт. Сажусь в тачку. Уже мысленно строю маршрут таким образом, чтобы перед роддомом купить цветы, когда в навигаторе мобилы загорается точка, сообщающая, что моя, сука, мать года, снова на территории чертовой загородной гостиницы.

Внезапно такая ярость охватывает. Плюю на все и еду туда.

Я уже давно в курсе, в каком именно номере они устраивают свои гребаные игрища. Поэтому на ресепшене не задерживаюсь. Поднявшись на нужный этаж, дергаю за локоток торчащую у тележки на коридоре горничную.

– Иди сюда, мадемуазель, – выдыхаю хрипло. Увидев перепуганные глаза девчонки, понимаю, что нужно сбавить обороты. Удается это с трудом. – Даю тебе триста баксов…

– Да вы что? Я не такая!

На этом моменте мне вдруг смешно становится. Ухмыляясь, качаю головой.

– Не за то, что ты подумала.

– А за что?

– Нужно постучаться в номер в конце коридора. И дождаться, пока откроют.

– Меня же выгонят с работы…

– Я тебе другую найду. Лучше.

– Деньги вперед, – заявляет она неожиданно нагло.

Да уж… Первое впечатление бывает обманчиво.

Пару минут спустя мы уже стоим перед номером. Девчонка напротив глазка, я сбоку, за стеной.

– Кто там? – узнаю, сука, голос своей матери.

– Пожар, – выдыхаю практически беззвучно, делая упор на движение губ, когда горничная, растерявшись, смотрит на меня.

– Пожар, – мямлит она.

Приходится ущипнуть и потребовать:

– Громче.

– Пожар, – сипит она чуть выше.

– Да заори ты!

И тут она, вконец труханув, горланит на весь коридор.

– Пожар!!!

Постанова, конечно, убогая. На мою мать и Полторацкого впечатление вряд ли производит. Тут, вероятно, срабатывает другое: привычка выяснять все на месте.

Замки щелкают.

Я закладываю ладони в карманы брюк и, шагнув к двери, отпихиваю девчонку в сторону.

Глаза в глаза. Подрыв последних снарядов.

– Привет, мам.

[1] Здесь: Алиса – виртуальный голосовой помощник.

30

Вроде как думающий человек,

а самцовская натура берет верх.

Едва мой сухой

голос прорезает пространство, которое мне охота сжечь на хрен, без выяснения обстоятельств, из глубин номера, подтягивая на ходу портки, появляется этот ебаный казенный хер Полторацкий.

– Александр, – задвигает он якобы покровительственно, на первых ощутимо потерянных нотах.

Прочищает глотку. И под моим, как мне кажется, хладнокровным, но не лишенным презрения взглядом разглаживает, я надеюсь, вспотевшими ладонями рубашку.

Казак, ни дать ни взять.

Следующим действием этой великолепной красноречивой метушни идет атака гребнем по лысеющему глобусу. Оселедца[1] у престарелого ебаря, к слову, нет. По крайне мере, на голове.

Продолжая молчать, усиливаю визуальное давление.

– Пройдемте в номер, Александр. Поговорим.

Я, в принципе, человек воспитанный. Но после этого предложения, страсть как хочется, включить лютый гоп-стайл и рассказать этому исполнительному кроту, роющему слишком глубокие ямы, все прямо здесь – в коридоре вонючей гостиницы.

Растопырить по понятиям. Расчехлить по совести. Развести по законам.

Гребаные вы предатели! Гребаные!

– Не о чем говорить, – высекаю по слогам жестко.

– Саша… Все не так, как выглядит, – все, что мама выдыхает, краснея почти так же ярко, как и в тот день, год назад, когда у нее случился микроинсульт.

Не могу сказать, что меня это, блядь, больше не волнует. Но и то, каково это – трястись по этому поводу от страха, я давно забыл. Будет нужно – окажу помощь. В остальном – пусть сама себя бережет.

В раскалывающейся от боли голове почему-то всплывает тот ужасный эпизод жизни, когда я зашел в квартиру Христова и увидел на разобранной кровати полуголую Соню. С новой силой накатывает злоба. Не на нее, конечно. На мою помешанную на власти мать. Относительно Солнышка в этот момент такая жалость захлестывает, что я едва сдерживаю стон.

Разорвать бы ту, которая повинна непосредственно в той адовой сцене. Разорвать бы! На куски! И этого державного хера с ней!

Понимаю, что мне уже должно быть похрен на все, но… Меня все еще, сука, потрошит зверски.

Ярость, стыд, разочарование, отвращение… Ничего из этого я проживать не хочу. Но заглушить не способен. Лишь сильнее киплю. Меня, блядь, расфигачивает изнутри на куски.

– Я здесь только для того, чтобы известить: наблюдаю за вами два месяца. Почти каждая встреча в этой долбаной гостинице мною записана. Жадность фраера сгубила, а тебя, гос-дед, что? – с выверенной мимикой вздергиваю бровь и ухмыляюсь. – Однажды ты уже из-за моей матери работы лишился. Неужели жизнь ничему не учит? Плоть слаба?