Верь мне

Тодорова Елена

Раньше я бы попыталась его одернуть. Но сейчас… Я понимаю, что в этом нет никакого смысла.

Он зол и беспощаден. Он готов рвать весь этот мир на куски. Я утратила не только свой авторитет для него, но и какую-либо ценность как мать. Он больше не считает меня близким человеком. Ненавидит меня наряду со всеми остальными, кого причислил к стае своих врагов.

Это самое страшное, что может случиться в жизни матери.

Как сына я Сашу потеряла. Но я не могу допустить того, чтобы потерять его как человека.

Поэтому я иду на риск и продолжаю говорить.

– Да, как мать,

я не хотела видеть рядом с тобой Софию, но я бы не причинила ей вреда. Ни в чем подобном я никогда не участвовала! И в этот раз план по устранению готовился в обход меня. Я в последний момент узнала. Времени было мало! Я пыталась предотвратить этот ужас. Мне надо было действовать резко и быстро. Они бы не успокоились! Нужно было сделать так, чтобы София покинула Одессу, а ты бы не захотел ее искать. Все мои угрозы были блефом! Я сама пережила в юности насилие! – в последний момент срываюсь. Тряся у груди сжатым кулаком, самой себе не принадлежу. Слезы, хлынув, обжигают щеки. Губы кривятся. Подбородок дрожит. – Я знаю, что это такое! И я бы никогда ни одну девчонку под подобное не подтянула! У меня просто не было другого выхода, кроме как врать и угрожать!

Задыхаюсь.

С опозданием осознаю, что позволила себе истерику.

Взмахнув ладонями, спешно стираю влагу со щек. Промокаю пальцами уголки глаз. Перевожу дыхание. Когда видимость возобновляется, с удивлением отмечаю, что Саша, сохраняя неподвижность, смотрит на меня. Эмоции понять трудно. Его взгляд нечитаем, а лицо нерушимо. Из внешних маркеров, по которым можно что-то судить, только яростно раздувающаяся на вдохах грудная клетка.

– Соня была беременна. Она собиралась убить себя. Прыгнуть с моста, – сообщает абсолютно бесцветным, безжизненным тоном. Удар, который я проживаю в себе, столь сильный, будто внутри меня разрывается апокалиптическим громом небо. Хватаюсь ладонью за грудь. – Знаешь, кто сошел бы с этого моста следом?

– С-Са-ша… – выталкиваю с задушенным стоном.

Одной рукой хватаюсь за стену, чтобы устоять на ногах. Второй – зажимаю рот.

– Отец и Машталер либо будут гнить на нарах, либо глубоко под землей. Посмеешь помешать мне, присоединишься к ним. И мне похрен, как это воспринимается. Я жизнь положу, но каждая ебаная тварь заплатит за сделанное с Соней.

Выдав эту яростную тираду, Саша пихает пистолет за пояс брюк, подхватывает сумку и покидает квартиру. Едва я слышу, как за ним захлопывается дверь, медленно оседаю на пол.

Слез нет. Лишь внутри меня все гремит. И это ощутимее всех тех потрясений, что я когда-либо переживала.

Я не могу умереть сейчас… Просто не могу…

Мне нужно спасать сына! Нужно спасать!

Держись! Надо держаться!

Кое-как сгребаю себя. Придерживаясь за стену, бреду в гостиную. Принимаю новый комплект лекарств. Усаживаюсь и дожидаюсь, пока начнет действовать.

Не в моем характере расходиться сослагательными наклонениями. И все же… Перед глазами проносится сначала весь тот ужас, который сын для меня своими словами нарисовал. Потом ­– кульминация войны, которую он затеял, в самых кровавых и негативных для него последствиях. А потом… Я вижу детей. То мальчиков, то девочек. Их много.

Господи, эта, судя по

ее семейке, точно ораву нарожает… Этой только дай волю!

Господи… Боже мой!

Господи, еще внуков от нее не хватало!

Дожили!

Господи… А ведь ребенок уже мог быть.

Боже мой… Боже мой… Что же она с ним сделала?

Да мне-то какая разница?! Осуждать ее – последнее дело. А жалеть о случившемся – тем более.

Господи… Если выживем, она ведь точно родит от Саши.

Господи… Ну что за ирония судьбы?!

За что???

Господи… Да какая разница, кто рожает? В первую очередь, это будут дети моего сына.

Людмила Владимировна Георгиева: София, доброй ночи! Простите, что смею беспокоить в столь поздний час. Нет никакого смысла продолжать бегать от прошлого. Ситуация достигла пика. Нам с вами нужно поговорить. Срочно. Это вопрос жизни и смерти. Свяжитесь со мной, как только сможете.

Сонечка Солнышко: Я готова. Пишите адрес, куда приехать.

32

У каждого человека в жизни своя партия.

В кожаном саквояже десять штук баксов. За ремнем пистолет. Отстраненно охреневая от собственного хладнокровия и того лютого дерьмища, в которое превратилась моя гребаная жизнь, я спокойно пересекаю парковку, когда из-за знакомого Гелика выходит Тоха, а за ним и Филя.

– Какого черта вы, двое, здесь делаете? – толкаю с приглушенным раздражением.

– Приехали на подстраховку, – выдает Шатохин со свойственной его речи ленивостью, демонстративно гоняя жвачку по рту и не вынимая рук из карманов кожанки.

– Зря утруждались. Сам справлюсь, – отвожу полу куртки, чтобы засветить пистолет.

Мол, все на контроле.

Фильфиневич подергивает бровями и присвистывает.

– Гангстер, бля, – комментирует, как сказал бы Аль Капоне, без особого уважения.

Но мне насрать. Некогда производить впечатление. Из-за другого голова пухнет.

– Езжайте домой.

– Ни хрена, – отсекает Тоха. – Мы с тобой, и не ебет.

– Ладно, – хриплю я.– Нет времени на споры.

Снимаю блокировку со своей тачки, закидываю саквояж на заднее сиденье, другую сторону которого уже занимает Филя. Тоха садится на переднее пассажирское и, едва я ныряю за руль, принимается, как обычно, за болтовню.

– Значит, ты нашел этого ублюдка, – озвучивает очевидный факт, пока я выезжаю с парковки. – Того самого ублюдка, который после ухода от твоего отца сбежал с семьей в Карпаты? Каким образом?

– Не поверите, – бубню угрюмо, напрягаясь, когда по проспекту разлетаются сирены полицейских машин. Прищуриваясь, смотрю в боковое зеркало. Убедившись, что транзитом валят, ухожу в сторону, чтобы пропустить. – В общем, – продолжаю, когда снова тихо становится. – Отец его сам нашел. Закипишевал из-за дела, которое Полторацкий шьет, и начал метаться, подчищая все возможные косяки. Целая бригада наскоком в дом этого наемника зарвалась, чуть не порезали всю семейку. Ну, тот тоже не зря полжизни животы неугодным вспарывал. Порешил всех сам. Это гремело на полстраны, не слышали?