Великий план

Марко Джон

— Я нужен памяти моих сыновей, — заявил Пракна. — Я не могу допустить, чтобы за них отомстил посторонний человек. Это мой долг. И моя честь.

Джлари кивнула. Это был неоспоримый довод, и она это поняла.

— Я люблю тебя, — просто сказала она. — Кроме тебя, у меня нет ничего.

Пракна поморщился. Это относилось к ним обоим. Джлари поистине была его лучшей половиной. Вторая половина окаменела и умерла, и ею двигала только жажда мщения. Но ему не хотелось расставаться с этой половиной — не совсем хотелось. Он желал вернуться в Лисе с головами нарцев у пояса и провести остаток своих дней рядом с Джлари в уверенности, что он сделал все, на что был способен. На Лиссе его называли героем, но он считал, что это еще надо доказать. Его сыновья требовали

от него поступков.

— Закрой глаза, — попросил он жену. — Мы увидимся утром.

— Ты останешься со мной? — спросила Джлари.

— Если хочешь.

Джлари кивнула и закрыла глаза. Пракна сел на край постели рядом с ней, глядя на нее при свете луны. Поначалу ее дыхание было учащенным, но вскоре успокоилось и замедлилось. Напряженное лицо расслабилось и снова стало прекрасным. За несколько коротких минут она заснула, уйдя в какую-то неспокойную страну снов. Пракна осторожно поднялся с кровати. Джлари тревожно пошевелилась, но не проснулась. Он тихо прошел к двери и открыл ее. На столе в гостиной лежал георгин, который он привез ей. Он взял цветок и мгновение полюбовался им, а потом неслышно вернулся в спальню. Джлари во сне отвернулась от него. Он посмотрел на нее, а потом положил рядом с ней на подушку свой ароматный подарок. При этом в его голове зазвучала знакомая песнь из мавзолея. Это была мрачная песнь — молитва, которую произносили всякий раз, когда клали у памятника дары. Почему-то она показалась ему уместной и сейчас, когда он смотрел на жену.

— Цветы мертвецам, — прошептал он, а потом повернулся и ушел из спальни.

25

«Устрашающий»

Шани Вэнтран оказалась такой же независимой особой, как ее мать и отец. Она не ела, когда Симон приносил ей пищу, не засыпала, когда темнело. Постоянная качка не вызывала у нее морской болезни, но ее рвало всякий раз, как Симон пытался ее накормить. Она унаследовала не только глаза Ричиуса, но и его умение злиться. В глазах Симона эта годовалая девочка была настоящим исчадием ада, и справиться с ней он не мог.

После отплытия из Фалиндара Шани делила с Симоном его тесную каюту, и отношения между ними сложились далеко не теплые. Симон изо всех сил старался, чтобы девочке было хорошо, но она тосковала по дому и была потрясена разлукой с родителями. Нарский корабль пугал ее и вызывал капризы. Она ела очень мало — бросала почти всю еду на пол, а пила ровно столько, сколько было необходимо, чтобы ее тельце не сморщилось. Цвет кожи у нее оставался здоровым, но она легко раздражалась. Симон чувствовал ее неприязнь. Обладая свойственным детям даром читать чужие мысли, Шани словно знала его преступления и винила его во всем.

Сам Симон был не менее раздражителен. Чувство вины, которое он надеялся оставить в Люсел-Лоре, последовало за ним в плавание. Порой оно будило его ночами, а аппетит он утратил полностью. Он ел даже меньше, чем Шани, и почти все плавание сидел над ведром или перевешивался через борт. Сильное волнение на море превратило его ноги в вату и принесло понос. Спустя две недели плавания он уже не грезил о женщинах или свежих продуктах. Теперь его сны стали кошмарами, населенными морскими чудовищами. Золотое лицо Бьяджио появлялось в его снах и дразнило его. Ему виделись берега, превращавшиеся в зыбучие пески, и ураганы, утаскивавшие «Устрашающего» под воду. Теперь он часто просыпался в поту, провонявшем морем.

Три дня назад корабль миновал Лисе, далеко обогнув Сотню Островов, чтобы не столкнуться со шхунами, и сейчас плыл в глубоких и опасных водах далеко от берегов, направляясь к мысу Казархун. Еще неделя или чуть больше — и они прибудут на Кроут. Бьяджио получит желанную добычу. А Симон получит Эрис. Однако эта мысль мало его утешала. Во время долгого плавания он часто думал об Эрис, но это были обрывочные воспоминания, запятнанные тем мерзким делом, которое он выполнял.

В этот вечер, как и каждый день, Симон сидел у себя в каюте и готовил для Шани миску с едой. Из иллюминатора падала узкая полоска

света, меркнущая с закатом. В каюте было темно и тесно, освещалась она одной-единственной свечой, установленной в плошке. Шани сидела на полу и стучала игрушкой, которую он ей принес, — странным резным украшением, которое он отломил на палубе, когда рядом никого не оказалось. Фигура изображала русалку и когда-то украшала бак. Теперь у нее появилось другое назначение: она помогала занять маленькую девочку, которая то жевала русалочий хвост, то катала фигурку по полу, пытаясь хоть как-то развлечься. Глядя, как Шани колотит по полу игрушкой, Симон готовил для нее кашу из хлеба с изюмом, подслащенную сахаром. Сахар был единственным, что она соглашалась есть, однако плавание подходило к концу и все продукты заканчивались, так что на этот раз он насыпал в кашу всего щепотку, надеясь, что Шани этого не заметит. Опустив палец в миску, он попробовал кашу и поморщился от отвращения. Будь Тани хоть немного старше, он бы стал давать ей более твердую пишу. Но у нее были зубки младенца, которые не справились бы с морскими сухарями и вяленым мясом. Все, что она ела, приходилось размачивать в пресной воде — все, кроме молока, — но и от этой еды она отворачивалась.

— Ты балованная девчонка, — сказал он ей с улыбкой. Она посмотрела на него и нахмурилась. — Да, — засмеялся он. — И ты это знаешь, правда?

Лицо у нее было прекрасное, как у матери, тонкие светло-каштановые волосы падали на глаза. Сияющая улыбка, которая появлялась так редко, делала ее настоящим ангелочком. Неудивительно, что она была для родителей светом их очей. Симон снова перевел взгляд на миску с кашей, которую он рассеянно перемешивал. Если повезет, она сегодня немного поест и позволит ночью отдохнуть. Сам он вечернюю трапезу пропустит. Это почти не имеет значения — все съеденное достаточно быстро будет извергнуто его организмом. Он снова похудел, потеряв весь вес, набранный в Фалиндаре. Он тосковал по вкусной трийской кухне и изобилию цитадели. Он тосковал по свежим фруктам и ключевой воде и по комнате, у которой пол не раскачивается.

— Вот что я тебе скажу, Шани, — проговорил Симон, продолжая размешивать кашу. — Не буди меня этой ночью плачем, и я раздобуду тебе новую игрушку. Сдается мне, что у Н'Дека на корабле найдется еще одна русалка. Что скажешь?

Шани повернула к нему бесстрастное личико.

— M-м, как аппетитно выглядит, а? — попробовал он снова. Подняв ложку, он медленно вылил из нее густую ленту месива. — Как Симону это нравится! Вкусная штука!

Ребенок опять ответил неприязненным молчанием. Симон принес ей миску и уселся рядом на холодном полу. Устроившись удобнее, он сделал вид, будто пробует хлебную кашу.

— О, как вкусно! — с энтузиазмом объявил он. — Хочешь немного?

Как обычно, Шани принюхалась к ложке и состроила недовольную гримасу. Подняв руку, она оттолкнула ложку, так что часть месива пролилась Симону на штаны. Симон поморщился и покачал головой. Малышка испытывала его терпение. Как, к черту, Дьяна могла с ней справляться?

— Это все, что у нас есть, девочка, — сказал он ей. — Если не будешь есть, тебе придется оставаться голодной.

Шани смотрела на него без всякого выражения.

— Тебя это не тревожит? Ладно, но не смей плакать, когда у тебя подведет живот. До Кроута еще не близко, так что нам обоим придется ждать много дней, прежде чем мы получим какую-нибудь приличную еду.

Эти слова вызвали у Симона еще большее уныние. Пройдет еще много дней, прежде чем они увидят твердую землю и съедобную еду! Н'Дек и его люди — настоящие прорвы и могут наворачивать все, что только попадет им в руки, а вот Симон слишком долго жил на Кроуте. Он привык к поварам Бьяджио и изобильным запасам. Сдаваясь, он бросил ложку в миску и оттолкнул кашу подальше, пристально глядя на Шани. Она уже снова занялась русалкой, не обращая на него внимания. Поначалу она цеплялась за него, рассчитывая на его защиту, но быстро поняла, что на корабле ее никто не обидит, и перестала бояться, что потеряет своего единственного друга.