Великий перелом

Он вглядывался в дорогу сквозь стекла своего противогаза. Воздух, которым он дышал, был на вкус сухим и мертвым.

В противогазе он приобрел внешность свинорылого существа, такого же чужака, как ящеры. Противогаз был тоже немецкого производства — немцы знали толк в химической войне, в частности против евреев, еще до нашествия ящеров.

— Бум-м!

Резкий взрыв означал, что сработала мина. Естественно, грузовик ящеров перевернулся на бок и загорелся. Из кустарника с обеих сторон дороги ударили пулеметы — по нему и по машинам, шедшим следом. Издалека по автоколонне ящеров начал бить

германский миномет.

Два бронетранспортера свернули с дороги, чтобы расправиться с нападавшими. К вящему ликованию Анелевича, обе почти сразу же подорвались на минах. Одна загорелась, и он открыл огонь по ящерам, выскакивавшим из нее. Вторую занесло в сторону — у нее была разорвана гусеница.

Но то оружие, которое, как надеялся Анелевич, должно было нанести наибольший урон, вообще обходилось без взрывчатых веществ: оно состояло из катапульт, сделанных из автомобильных камер, и запечатанных воском бутылок, наполненных доверху маслянистой жидкостью. Как они с Грувером определили, с помощью этой старой резины можно зашвырнуть бутылку на три сотни метров, и этих трех сотен было вполне достаточно. Со всех сторон бутылки с захваченным у нацистов нервно-паралитическим газом полетели в остановившуюся головную часть автоколонны ящеров. Еще больше полетело в машины всей колонны, едва она остановилась.

Большинство бутылок разбилось. Ящеры начали падать. Противогазов на них не было. Кроме того, они были покрыты только краской для тела, хотя и обычная одежда надежной защиты не обеспечивала. Мордехай слышал, что немцы для своих химических войск выпускают специальное прорезиненное обмундирование. В самом ли деле это так, он не знал. Для дотошных немцев это было бы весьма логично, но не превратишься ли ты в тушеного цыпленка, если в боевой обстановке пробудешь в такой резиновой одежде более часа или двух?

— Что мы будем делать дальше? — спросил Грувер в паузе, вставляя очередную обойму в свою винтовку «гевер 98».

— Как только разбросаем все наши запасы газа, сразу отойдем, — ответил Анелевич. — Чем дольше мы задержимся, тем больше возможностей у ящеров схватить кого-нибудь из наших, а мы этого не хотим.

Грувер кивнул.

— Если сможем, то надо обязательно унести с собой и наших погибших, — сказал он. — Не знаю, насколько осведомлены ящеры в отношении этих дел, но если да — они смогут определить, что мы не настоящие нацисты.

— Это так, — согласился Мордехай. Последний раз, когда ему напомнили об этой особенности, Софья Клопотовская сочла это забавным. Последствия, однако, могут оказаться слишком серьезными.

Бросаемые катапультами бутылки с нервно-паралитическим газом имели некоторые преимущества перед обычной артиллерией: ни вспышки, ни гром выстрела не раскрывали позиций метальщиков. Они продолжали бросать бутылки, пока не израсходовали их полностью.

После этого еврейские бойцы стали отходить от дороги, прикрываемые пулеметами. Было предусмотрено несколько сборных пунктов — на фермах надежных поляков. «Поляков, на которых, как мы надеемся, можно положиться», — подумал Мордехай, приближаясь к одной из них. Там они переоблачились в обычную одежду и вооружились более эффективным оружием, чем винтовки. В те дни в Польше появиться на публике без «маузера»

за плечами было почти то же самое, что выйти голым.

Мордехай вернулся в Лодзь с западной стороны, дальней от места нападения на автоколонну. Вскоре после полудня он подошел к помещению пожарной команды на Лутомирской улице.

Берта Флейшман приветствовала его перед входом.

— Говорят, утром было нападение нацистов, всего в двух километрах от города?

— В самом деле? — в замешательстве спросил он. — Я не слышал об этом, хотя утром действительно была стрельба. Впрочем, сейчас стреляют почти каждый третий день.

— Это, должно быть, как его там… Скорцени, вот как, — сказала Берта. — Какой еще сумасшедший рискнет сунуть голову в осиное гнездо?

Во время их разговора к зданию подошел районный руководитель службы порядка, который приводил Анелевича к Буниму. Оскар Биркенфельд имел при себе только дубинку, а потому с уважением ожидал, когда вооруженный винтовкой Анелевич обратит на него внимание. Когда это произошло, сотрудник службы порядка сказал:

— Буним снова требует вашего появления немедленно.

— В самом деле? — спросил Анелевич. — И зачем?

— Он скажет сам, — ответил Биркенфельд с некоторым вызовом — насколько это возможно было при почти полном отсутствии оружия.

Анелевич свысока посмотрел на него, ничего не отвечая. Сотрудник службы порядка поник и спросил слабым голосом:

— Вы пойдете?

— О да, я пойду, хотя Буниму и его марионеткам следовало бы поучиться хорошим манерам, — сказал Мордехай.

Биркенфельд сердито вспыхнул.

Мордехай похлопал по плечу Берту Флейшман:

— Скоро увидимся.

* * *

— …Немного, — ответил он. — О нападении нацистов я услышал в тот самый момент, когда ваш ручной полицейский пришел, чтобы привести меня сюда. Вы можете спросить его после того, как я уйду: мне кажется, он слышал, как мне сообщили эту новость.

— Я проверю, — сказал Буним. — Так вы отрицаете какую-либо вашу роль в нападении на автоколонну?

— Разве я нацист? — спросил Анелевич. — Берта Флейшман, женщина, с которой я разговаривал, когда Биркенфельд нашел меня, думает, что к этому может иметь отношение некто Скорцени. Я наверняка не знаю, но слышал, что он где-то в Польше, может быть, даже к северу от Лодзи.

Если он сможет чем-то навредить эсэсовцу, надо это сделать.

— Скорцени? — Буним высунул свой язык, но не стал, дергать им вперед и назад, верный признак заинтересованности. — Уничтожить его стоит целого выводка яиц обычных тосевитов вроде вас.

— Истинно, благородный господин, — сказал Мордехай.

Если Буниму хочется думать, что он безопасный трепач, для него это только на пользу.

Ящер сказал:

— Я исследую, имеют ли слухи, о которых вы сообщаете, какую-либо обоснованность. Если да, то я приму все меры для уничтожения вредного самца. При успехе мой статус повысится.

Мордехай подумал, предназначена ли последняя фраза ему, или же Буним говорит сам с собой.

— Я желаю вам удачи, — сказал он.

И хотя он лично возглавил нападение на колонну, идущую на север воевать против немцев, он имел в виду именно то, что сказал ящеру.