Вегетация
Шрифт:
— Там не обычные Бродяги, а уже лешаки, — пояснил Талке Холодовский, закидывая автомат за спину. — Мы ничего не знаем о них.
— И стаями их никто не встречал, — пропыхтел из транспортёра Типалов.
— А разве они на командировки нападали?..
— А разве все командировки возвращались?
— Лешаки, что ли, их сожрали? — обомлела Талка.
Егор Лексеич с фонарём в руке перелез через борт и грузно спрыгнул.
— Деев, ты с Константином остаёшься на охране, — распорядился он. — Бабоньки, берите фонари…
—
— Заткнись! — отрезал Егор Лексеич.
Серёга в это время подсадил Маринку, и она по скобам ловко поднялась на высокий борт форвардера к выемке в корпусе — к проходу в рулевую кабину. Кабина была как бы наполовину утоплена в туше комбайна; единственная дверь оказалась открыта — Серёге не пришлось её выламывать. Внутри было темно от грязных стёкол, всё заросло травой и прочей дрянью, но Серёга не обратил на это никакого внимания. Они с Маринкой втиснулись в узкое для двоих водительское кресло — теснота лишь воодушевила Серёгу.
Оказывается, он очень хорошо целовался, а руки у него были как горячая вода — везде пробирались и мягко облепляли теплом, будто мокрая одежда. Маринка млела. Она чувствовала, что для Серёги она — огромное богатство, просто сумасшедшее сокровище. И по ласковой, повелительной ненасытности Серёгиных рук Маринка понимала, что Серёга не врёт.
— Тебе ведь не нравился Харлей? — сдавленно спросил Серёга.
Маринка тихо засмеялась. Этот дурак и сейчас не верит своему счастью.
— Харлей — козёл, — прошептала она.
Харлей никогда не был с ней нежен. Он равнодушно и умело брал своё — и ничего не давал взамен. Удовольствие Харлея оплачивали другие — тот же Серёга, например, своей ревностью. Или подруги — завистью. Или она сама, когда мечтала, как заведёт себе бригаду и станет жить по своей воле. А Серёга Башенин — он славный. Он старается только для неё. И Маринка была ему благодарна, хотя Серёге знать об этом не надо.
Где-то вдалеке — за бортом форвера, внизу у ручья — звякнул котелок с вымытой посудой. Маринка резко насторожилась, останавливая Серёгу.
— Там кто-то ходит! — сказала она. — Котелок пнули с темноты!
— Да нету, блин, там никого! — Серёга не хотел отвлекаться.
— Погоди!..
Маринка с трудом высвободилась из его объятий и, поддёргивая джинсы, сунулась к окну. На полянке у заводи, освещённые луной, топтались люди. Они были странные: покачиваясь, медленно слонялись туда-сюда — вроде как что-то потеряли и теперь ищут впотьмах.
— Серый!.. — шёпотом тревожно позвала Маринка.
Серёга тоже пролез к окошку. Он никогда раньше не видел одичавших Бродяг — лешаков, но эти существа внизу были слишком жуткими для людей.
— Это Бродяги! — ошарашенно выдохнул Серёга. — Которые конченые!..
Они с Маринкой, затаившись, наблюдали за гостями из леса.
— Они же того, тихие? — спросил Серёга. — Харлей-то не псих ведь был?
—
— Суки! — разозлился Серёга. — Обломали нам всё!..
— Чего им вообще тут нужно?..
Лешаки заметили, что за грязными стёклами кабины форвера кто-то есть. Трое из них повернулись и словно бы нехотя направились к машине. Тот, что шёл первый, схватился за скобы, намереваясь подняться.
— Загасись в угол! — быстро приказал Марине Серёга. — Не очкуй!
— Сам не очкуй… — отступая, ответила Маринка.
Серёга шарил по карманам:
— Ни телефона, ни ножа… Ни говна, ни ложки, блядь!
Бродяга неуверенно вскарабкался на борт и подался к кабине. Серёга распахнул дверь, ринулся вперёд и толкнул Бродягу в грудь. Взмахнув руками, тот повалился назад и упал — исчез с борта комбайна.
— Уёбывайте на хуй! — с высоты комбайна заорал Серёга другим Бродягам.
Ему было страшно, даже брюхо поджималось. Он юркнул обратно.
А на борт вскарабкался ещё один лешак. Он двигался какими-то вялыми и судорожными толчками, но всё равно проворно. Он цапнул дверь кабины за ручку и потянул на себя. Серёга изнутри тоже вцепился в ручку, не позволяя открыть кабину. За грязным стеклом Серёга видел лицо лешака: окостеневшее, бледное, выморочное. Вместо левого глаза бугрилась чёрная масса, а из неё торчали две тоненькие веточки с живыми маленькими листиками.
У Серёги колени ослабели от страха, но он ещё крепче держал дверь.
Сухие, заскорузлые губы лешака разжались, и Серёга не услышал, а увидел, как лешак произнёс:
— Пусти!
И вдруг лешака ярко осветило непонятно откуда. Неподалёку протрещала очередь из автомата, и у лешака будто слетела макушка с головы. Из дыры на её месте, извиваясь, высунулись какие-то белёсые травяные корешки. Лешак постоял — корешки шевелились, — а потом упал навзничь с комбайна.
Серёга тотчас распахнул дверь — он хотел понять, что же происходит на луговине у заводи. А по луговине метались длинные лучи; они то разбегались, то скрещивались, озаряя кусты, деревья и Бродяг. И грохотали автоматы.
Фонарями светили Митя, Матушкин и сам Егор Лексеич. Лучи бегали как попало, в их беспорядочной чересполосице Бродяг казалось вдвое больше, чем было на самом деле. Фудин и Холодовский стреляли почти наугад.
— Муха! — озираясь, заорал Егор Лексеич.
— Мы здесь! — заорал в ответ Серёга.
Маринка отпихнула его и тоже закричала:
— Я здесь, дядь Гора!..
Егор Лексеич наконец отыскал их взглядом — они стояли на форвере у кабины. Облегчение прокатилось по душе Егора Лексеича, как поток, и словно отмыло понимание, что этот парень — Башенин — явился в бригаду вовсе не из-за брата. Вернее, далеко не только из-за брата. Муха — вот кто интересовал Башенина куда больше, чем приблудный близнец.