Вегетация

Иванов Алексей Викторович

Об этом Егор Лексеич и сам уже догадался. Тупого Калдея можно убить, но переделать — никак не получится. Ничего ему в башку не вдолбить.

— Деев — он сила! — продолжала Алёна. — Тебе он не врагом нужен, а работником, бойцом! Тогда цены ему не будет! Ну и потакай ему…

Егор Лексеич помотал головой, возвращая соображение.

— Поэтому, что ли, ты его крысятничество на себя взяла?

— Не поэтому, Егора! — Алёна, как ребёнку, поправляла Егору Лексеичу одежду. — Я для тебя старалась… За такое ты Деева выгнать должен, а нас обоих за две банки тушёнки выгонять

несподручно как-то будет… И никто не упрекнёт тебя, что воровство спустил. А во всём виноватая стану я, а не ты.

До Егора Лексеича наконец дошёл замысел Алёны. Приручить Калдея и вправду было выгоднее, чем вышибить вон. Тупой, но верный Калдей — это таран, бронебойное орудие. И бригаде после признания Алёны сказать будет нечего… Егор Лексеич изумился животной чуткости и житейской смётке подруги. С виду она просто курица толстозадая, а внутри — баба непростая…

— А ты ведь не промах, Алёнушка, — оценил Егор Лексеич.

Алёна порозовела от удовольствия.

— Не страшно было под автомат соваться?

— Да чего там такого? — Алёна улыбнулась. — Ему же не убить тебя надо было, не сбежать… Он хозяина себе хотел. Ну и стань ему хозяином, Егора.

25

Дорога на Белорецк (II)

Оказывается, это уже стало привычным и приятным делом — ехать в мотолыге. Машина ломилась вперёд по заросшим просекам, под гусеницами хрустело и трещало, изредка траки взвизгивали на скальных выступах. Дорога то устремлялась вверх, то скатывалась вниз. За краем борта плыли широкие еловые лапы, ветви берёз, шапки взъерошенных кустарников, а выше, в синем небе, — сосновые кроны. В отсеке транспортёра всех трясло и валяло с боку на бок, и порой приходилось подхватывать сдвигающиеся с места ящики.

Егор Лексеич сидел за рулём и ориентировался по навигатору. Путь для мотолыги разведывал коптер: его вёл Холодовский — он держал на коленях раскрытый ноутбук. На мониторе скользили покрытые лесом увалы, потом блеснул изгиб реки и, наконец, появился драглайн. Сверху он выглядел как механическая игрушка: угловая ржавая коробка, мачты с колёсами и косые балки, натянутые ванты, длинная решетчатая стрела с подвешенным ковшом.

— А можете опустить коптер? — спросил Митя у Холодовского. — Хочется посмотреть, как экскаватор делает шаги…

— Он слишком долго лыжи переставляет, — возразил Холодовский. — Идёт двести метров в час. Это не зрелищно. Вечером наглядишься.

Ночевать Егор Лексеич планировал на драглайне, и Митя действительно смог бы любоваться на гигантский агрегат сколько пожелает.

— Откуда он и куда идёт? — поинтересовалась Маринка.

Митя пристроился по одну сторону от Холодовского, Маринка — по другую, и оба наблюдали на мониторе то, что транслировал коптер.

— Никто не помнит, — пожал плечами Холодовский. — Он уже лет тридцать ползёт по лесам и горам сам по себе. Топливо из болот выкачивает. Когда-то работал на карьере в Сибае или в Стерлитамаке, но заразился чумой и ушёл. У него нет никакой цели. Он просто шагает вдаль. Самурай.

Но бригаду механический самурай особенно не волновал. Волновало то,

что случилось утром. Калдей расселся почти напротив Матушкина. Получив неожиданно прощение и даже вроде бы одобрение, он не задумался, с какого хрена? — однако чувствовал, что должен чем-то ответить. Он легонько пихнул носком ботинка Матушкина в колено.

— Ты не муди надо мной, — проворчал он.

Для Калдея это было равнозначно искреннему извинению.

Матушкин сидел угрюмый и насупленный. Лицо у него сбоку распухло.

— И с меня не надо пародировать, — влез Фудин. — Я-то не обижаюсь, всё понимаю, юмор там всякий, но ты же, Виктор, себя дураком выставляешь. Это ведь тебя люди уважать не будут. Я на тебя беспокоюсь.

Матушкин молча отвернулся.

Холодовский в это время приблизил изображение экскаватора. На крыше гиганта был нарисован белый круг — посадочная площадка для вертолёта, а возле круга лежали какие-то тюки, перевязанные ремнями, и пять мопедов.

— Лексеич, — крикнул Холодовский, — городских там пятеро!

— Пятерых мы и без автоматов придавим! — залихватски заявил Серёга.

— В смысле? — удивился Митя. — Мы воевать с ними намерены?

— Зачем воевать? — сказал Фудин. — Просто заберём с них припасы.

— Ограбим?

— Угу! — с удовольствием подтвердил Серёга. — На то городские и нужны!

— Откуда такая ненависть к городским? — Мите это было неприятно, он ведь и сам, судя по всему, городской. — Что они сделали?

— Конкретно эти ничего нам не сделали, — спокойно сказал Холодовский. — Но в целом большие города и остальная страна — очень разные миры. Они взаимозависимы, но, скорее, враждебны друг другу.

— Я ж тебе говорил! — всунулся Серёга. — Мы всей страной горбатимся с бризоловых заводов на Китай, а города ни хера не делают, но все деньги себе гребут! Нам гроши перепадают!

— Дело не только в деньгах, — Холодовский задумчиво поправил ноутбук. — Дело в том, что страна подверглась своеобразной сепарации. После войны у нас остался только один способ существования — обслуживать бризоловую индустрию Китая. Этим и занимаются малые поселения при лесоперегонных заводах. А большие города, управляющие финансовыми потоками, по теории должны были разработать стратегию вывода страны из депрессии. Но они предпочли скопировать форматы общественной и экономической жизни Запада и жить по западному образцу за счёт ренты с национального капитала.

Талка, замерев, слушала Холодовского с тихим восхищением.

— Городские — предатели, — подтвердила Маринка.

— Города легли под пиндосов, — добавил Серёга. — А мы пашем на китаёз.

— И нельзя ничего изменить? — спросил Митя.

— Мы в тупике. Страна загнана под решётки интерфераторов. С Китаем мы бороться не можем, потому что он нас кормит и снабжает всеми товарами. С Западом мы бороться не можем, потому что он далеко и ему наши ресурсы не нужны — там не бризоловая индустрия, а фитронная. И гвоздь в крышку гроба — наша сепарация. Она обусловила национальный раскол — несовпадение целей инертного базиса нации и пассионарной страты. Проще выражаясь, всех всё устраивает.