Вечный шах
Шрифт:
Кувыркались до вечера, но тела не нашли. Да и делали они эту работу лишь
для порядка: в топи не тонут, топь засасывает в неопределимость без дна.
Не вода.
Зашабашили. По просьбе Виктора постановщик на базе соорудил временный
памятник - деревянный клин с фанеркой. С помощью водолазов Виктор вбил
клин в твердую землю.
"Здесь 19 июля 1990 года погиб артист трюковых съемок Сергей
Владимирович Воропаев" - записано
Тем же вечером Виктор уехал в Москву.
В экспедицию Виктор выбрался для того, чтобы отрубиться от московской
суеты, отдохнуть, водочки попить без забот. Потому и не на своем
автомобиле в научный городок заявился. Ничего себе отдохнул.
До Серпухова его доставили на режиссерской машине, чтобы в Москву на
электричке ехал: дирекция бензин экономила.
Хорошо хоть, что по позднему делу народу мало. Придирчиво выбирал
вагон, купе. Устроился у окна. Поезд тронулся. Побежало мимо и назад
безобразие обновленного социализма: кривые черномазые домишки,
разбросанные шпалы, помойные кучи, обломки железобетона...
Заверещала отодвигаемая дверь, и в вагон вошел лихтвагенщик. Господи,
только бы не заметил! Нет, заметил, и без колебаний направился к Виктору.
Сел напротив, вздохнул, погоревал вслух, как положено:
– Эх, Серега, Серега...
Деваться некуда, разговаривать надо. Виктор спросил для порядка:
– Вы же с утра в Серпухов уехали. Почему же в Москву так поздно?
– У меня свояк в Серпухове живет, - объяснил лихтвагенщик. Судя по
исходившему от него аромату, встреча со свояком прошла на должном уровне.
Лихтвагенщик почесал толстым сломанным ногтем щеку и задал вопрос,
мучивший его, наверное, еще с утра.
– Вот вы, товарищ сценарист, можете
мне сказать, за что меня так?
– Наверное, за то, что Сергея водкой угостили.
– Но я-то трезвый был!
– азартно возразил лихтвагенщик, но, вспомнив,
что надо удручаться в связи со смертью, повторил заклинание: - Эх, Серега,
Серега!
– О чем вы с ним, когда на съемку ехали, разговаривали?
– неожиданно
для себя спросил Виктор.
– Мы-то? Беседы беседовали, - лихтвагенщик покряхтел, вспоминая
беседы. Вспомнил.
– Он меня все про ту подсечку расспрашивал.
– Что же вы могли ему сказать? Лихтвагена-то на той съемке не было?
– Лихтвагена не было, а я был. Водителя на камервагене подменял.
– Конкретно чем интересовался
– Ну, как конкретно? Спрашивал, на каком месте паренек коня валил...
– Где же он, по-вашему, валил коня, паренек этот?
– Так метров двадцать не дошел до вспаханной полосы, когда ему было
падать положено. Я и Сереге доложил об этом.
– И что Серега?
– А что Серега, а что Серега? Разволновался сильно, бормотал все:
"Кто же его предупредил, кто же его предупредил?"
– Интересное кино, - высказался Виктор.
– Интересное кино...
Хоть возвращайся. Ах, как надо потрясти полкаша и мальчишку!
Лихтвагенщик вдруг хихикнул:
– Меня режиссер прогнал, а их, трюкачей этих, полковника и паренька,
директор шуранул, - лихтвагенщик неумело изобразил директорский крик: -
"Чтоб ноги вашей не было! Мне, дураку, наука - не гонись за дешевизной!
Лучше бы я Петьку Никифорова позвал, он хоть и дерет безбожно, но дело
делает!" - И уже своим голосом: - Загнал их с конями в скотовозку и будьте
здоровы, граждане хорошие.
– Интересное кино...
– еще раз высказался Виктор. Теперь можно и не
возвращаться. Если искать концы, то только в Москве.
– Полтора часа еще ехать, - сказал лихтвагенщик и зевнул во всю
пасть, опять сильно ароматизировав атмосферу. Видно, притомился, потому
что прикрыл глаза и привалился виском к оконной раме. С залихватским
перебором стучали колеса электрички, убаюкивая лихтвагенщика. Он и заснул.
Виктор дождался, когда лихтвагенщиков сон стал необратим, поднялся со
скамейки, достал с полки сумку и вышел в тамбур, прокуренный до
ядовитости. Постоял, покурил, посмотрел через грязное до невозможности
оконце на мелькавшие в сумерках серые березы, а потом направился в другой
вагон.
Доехал до Каланчевки, так ему сподручней было.
Виктор как два года, был в разводе. Шикарную кооперативную квартиру в
Гагаринском переулке, ныне имени Рылеева улица, мирно разменяли. Ему
досталась однокомнатная квартира в облезло-белом двенадцатиэтажном бараке
на улице Васнецова.
Вроде рядом, а неудобно. На трамвае доехал до олимпийского комплекса,
а от него по Мещанской потопал пешочком.
Не любил он возвращаться в холостяцкий свой дом после долгого
отсутствия.
Стул из-за письменного стола выдвинут, на стуле отвратительные