Вечный шах
Шрифт:
просто пела о мальчике и девочке, которым так трудно любить друг друга.
Жалко было мальчика и девочку. И потому, когда песня кончилась,
Виктор сказал:
– Замечательно, Ленка.
– Правда?
– робко удивилась поп-звезда и очень обрадовалась.
Сидели за столом, попивали винцо, лабухи трепались на собачьем своем
языке, а Виктор улыбался, до конца расслабившись. В половине десятого
Алена, услышав одиночный получасовой
скомандовала:
– Закругляемся.
– И поднялась из-за стола.
– Лене завтра надо хорошо выглядеть, - объяснил причину столь
бесцеремонного прекращения застолья самый тихий из присутствующих -
звукоинженер, муж поп-звезды.
Виктор опять подошел к окну. "Запорожец" слегка отъехал в глубину
переулка, в тень, подальше от яркого фонаря. Виктор решился.
Лабухи деятельно собирали свои манатки, когда он сказал им:
– Ребятки, вы бы не могли мне помочь?
– Они, в количестве двенадцати голов, ведомые Аленой, пешком
спустились широкой барской лестницей и плотной гурьбой выкатились в
переулок. Подростки, увидев Алену живьем, восторженно завизжали и окружили
ее, размахивая бумажками, косынками, майками, на которых она должна была,
обязательно должна, оставить свою драгоценную роспись. Алена вошла в
интенсивный свет фонаря, образованной ею кучей перекрывая обзор
"Запорожцу".
А плотная гурьба лабухов, успешно закрывая Виктора, двигалась вдоль
шеренги иномарок. Иномарок было шесть, и шестеро их хозяев звучно
открывали дверцы, небрежно кидая на задние сиденья свой лабужский багаж и
усаживаясь на передние за штурвалы своих транспортных средств. По очереди
салютуя короткими гудками героической и демократичной Алене, иномарки
колонной двинулись на Полянку.
На полу двадцатилетнего "Мерседеса", шедшего в колонне третьим, лежал
Виктор. У Садового колонна распалась, - иномарки поехали каждая по своему
маршруту: и направо, и налево, и к Даниловской площади.
Клавишные довезли его до центра, до Армянского переулка. Выскочив из
"Мерседеса" и сразу же нырнув в проходной двор, Виктор двинулся к дому
закоулками, петляя как заяц - еще и еще раз проверялся. Малым Кисловским
вышел к Рождественскому бульвару и, наконец, вздохнул облегченно, потому
что хвоста - он теперь знал это точно - не было. Имело смысл отметить
успех. Он глянул на часы. Было четверть одиннадцатого. Пустят.
Он условным стуком постучал в намертво закрытую
податливый швейцар тут же открыл. Узнал, ощерился от удовольствия видеть
Виктора - часто ему перепадало от писательских щедрот.
Поздоровавшись, Тамара у стойки, не спрашивая, налила ему сто
пятьдесят коньяка и сделала выговор:
– Забывать нас стали, Виктор Ильич.
– В киноэкспедиции был, - объяснил свое долгое отсутствие Виктор.
– А что-нибудь новенькое написали?
– вежливо поинтересовалась Тамара.
Он в подпитии дарил ей свои книжки, а она их читала.
– Скоро напишу, - пообещал он. Он всем что-то обещал - и устроился за
столиком у стойки. Под половину шоколадки "Аленка" малыми дозами (под
каждый шоколадный фабрично обозначенный прямоугольник - доза), употребил
за час сто пятьдесят, а потом, после недолгих колебаний, еще сто. В
одиннадцать пиццерия закрывалась, и засидевшихся посетителей громко
выпроваживали. На него всего лишь укоризненно смотрели. Щедро
расплатившись с Тамарой, Виктор покинул заведение последним.
Поднявшись по полуподвальной лесенке на тротуар, он, особо не
высовываясь, осмотрел бульвар. Пустыня. С некоторых пор Москва после
десяти вечера каждодневно становилась пустыней. Разграбленный кем-то
город, боящийся новых грабежей. Хотя и грабить-то уже нечего.
Виктор перебежал бульвар - ни души, ни души не было на бульваре! -
вбежал в арку полумертвого, ждущего ремонта дома и очутился во дворе,
сплошь перегороженном заборами. Единственное, что пока строили строители в
этих местах, были заборы. Русский человек терпит заборы только потому, что
в них довольно легко делаются дырки. Через ведомые ему дырки Виктор
просочился в сретенские переулки.
Начинался район, который выглядел палестинскими кварталами Бейрута
после интенсивного обстрела израильской артиллерией. Но не снаряды и бомбы
разрушили эти кварталы. Испоганили, варварски использовав эти дома,
палисадники, дворы, люди, которые, сделав это, оставили сердце Москвы
умирать в одиночестве.
Виктор прыгал через канавы, взбирался на кучи мусора, шагал по
трубам, вырытым из земли, обходил неизвестно кем брошенные здесь тракторы
и бульдозеры. Выбрался, слава богу, на сравнительно ровный пустырь перед
Последним переулком.
– Кузьминский!
– нервно позвал его высокий мужской голос.