Вечный шах

Степанов Анатолий Яковлевич

московских телефонах, ты сейчас где-то у Арбата, да?

– Отгадал. В переулочках мой тайный офис.

– Так вот, ноги в руки - и ко мне. Как раз через полчаса ты за

столом, на котором ждет не дождется тебя твой любимый грузин "Греми".

– Не выйдет, Витя, - с сожалением ответил Леша. - У меня здесь

срочная встреча через полтора часа.

– Но пойми ты, Леха! Мне необходимо поговорить с тобой сегодня,

сейчас!

Алексей помолчал недолго, обдумывал, видимо, ситуацию, потом весело

предложил:

– Тогда вот что. Не я, а ты - руки в ноги - и ко мне. Часа для

излияний тебе хватит?

– Хватит. Адрес диктуй.
– Виктор был лихорадочно деловит. Алексей

продиктовал адрес, подробно объяснил, как добраться и добавил милостиво:

– Можешь грузина с собой прихватить. Только одного.

На "букашке" Виктор доехал до Неопалимовского, перешел Садовое, и

мимо валютного заведения "У бельгийца" проследовал в арбатские переулки.

Зря объяснял ему Алексей про эти места, эти места он знал досконально.

Повернул налево, повернул направо, прошел еще метров сто и остановился,

твердо понимая, что он у цели.

Все раздираемо противоречиями и конфликтами ныне в Москве: общество,

люди, кварталы, дома. Дом, в котором располагался тайный офис Алексея, не

был исключением. Одни люди интенсивно осуществляли в нем капитальный

ремонт, другие решительно продолжали в нем жить.

Перешагивая через толстые, в жирной резине, кабели, которые

извивались на полу, как змеи, и висели на перилах, как лианы, Виктор,

преодолев сей тропический лес, поднялся на четвертый этаж (лифт,

естественно, не работал) и позвонил у обитой рваным дерматином двери в

квартиру номер тридцать два.

Ни ответа, ни привета. Виктор позвонил еще раз. С тем же результатом.

Тогда он злобно ударил в дверь кулаком. И дверь мягко отворилась.

В глубине коридора из-под двери последней комнаты пробивался свет.

Виктор пошел на этот свет. За бронзовую ручку в виде непонятного

модернистского лепестка открыл и эту дверь. В комнате на мягком

раскидистом финском диване под зажженным торшером лежал Алексей с

закрытыми глазами.

– Леша, - позвал Виктор и тут же увидел темно-красное пятно на

лешиной светло-серой рубашке, на левой стороне груди. Не зная, что делать,

Виктор еще раз позвал:

– Леша.

Леша не откликался, потому что не мог откликнуться. Он был мертв.

Срочно звонить в милицию

и все рассказать. Все? И про конюха,

которого он застрелил на сретенском пустыре? Не рассказать, так они все

равно расколят его до жопы. В нынешнем-то его состоянии.

Он скатился по лестнице, чуть не упал, споткнувшись о кабель в

подъезде, и выбежал на волю. У входа встретилась старушка. Он сказал ей:

– Простите.

И побежал, побежал дальше. Подальше. Мелькали Могильцевские,

Староконюшенный, Сивцев Вражек. Задыхаясь, ворвался на Гоголевский

бульвар. По бульвару ходили люди, разговаривали, смеялись, суки. Он

посидел малость на краю длинной скамейки, чтобы отдышаться. Отдышался, и

по крутой лесенке взобрался к троллейбусной остановке у Дома художников.

Подкатил тридцать первый, и он влез в него.

Почему-то боясь коснуться кого-либо из пассажиров, Виктор забрался в

угол задней площадки, где и простоял до Трубной, стараясь не смотреть на

по-вечернему беззаботных попутчиков, которых сейчас ненавидел.

Идти было некуда. И поэтому, перейдя Трубную площадь, зашел в

последний в центре Москвы не кооперативный сортир. Как-то зимой Виктор

разговорился со здешней смотрительницей, и она рассказала ему об интригах

кооперативов, которые хотели устроить внутри роскошный кабинет с душевыми

кабинами для кавказцев с центрального рынка, а на крыше летнее кафе с

напитками. И как она, сторонница государственной собственности, сборола

этих нахалов. Господи, какие были времена!

Виктор помочился, и по горбу Рождественского добрался до своей

пиццерии. По вечернему делу - очередь из молодых людей обоего пола. Он

прошел к началу очереди, и через головы первых кандидатов на пуск в землю

обетованную протянул руку к звонку.

– Сколько раз говорить - свободных мест нет! - гавкнул на очередь

явившийся на звонок швейцар, но, увидев Виктора, на мгновенье расширил

щель, из которой гавкнул, и Виктор нырнул внутрь. Очередь загудела, но

было поздно: швейцар уже лязгнул массивной металлической задвижкой.

– Из моей мне будешь наливать, - сказал Виктор Тамаре, и, вытащив из

заднего кармана брюк бутылку "Греми", протянул через стойку.

Он сидел на своем привычном месте, спиной к стене, и пил коньяк,

поглядывая то на публику в зале, то на экран телевизора, стоявшего на