Вечный шах
Шрифт:
– Здравствуйте, здравствуйте, - Анна Сергеевна все свои морщины
собрала в умильную улыбку.
– А что, Витя, пора, давно пора хозяйкой
обзавестись. Так не буду вам мешать, пойду, пойду.
Виктор вслед за ней вышел на площадку, поинтересовался:
– Ну, как будущая хозяйка вам показалась?
– Не разобралась до конца. Штукатурки много.
– А если отмыть?
– Отмоешь, тогда зови смотреть. Да, Витя, пакет твой я на почте
большой ящик кинула, чтобы скорее нашли. Правильно?
– Ты молодец, Анита, - одобрил ее названием старого фильма Виктор.
Она поняла, посмеялась и стала спускаться на свой этаж.
Ларисы на кухне не было, и он открыл дверь комнаты. У письменного
стола стояла Лариса, держа обеими руками его пистолет, направленный ему
меж глаз. Продолжая тщательно прицеливаться в него, она жестко приказала:
– Руки за голову. Лицом к стене.
Опустилось что-то внутри. Руки-ноги ослабли и мелко-мелко задрожали.
Виктор положил ладони на затылок и неуверенно повернулся к стене.
Баба его заделала, баба. С пистолетом, конечно, но все равно баба. От
стыда перестали ходить коленки, обрушилась сумасшедшая злость на себя.
Лариса сзади ткнула стволом пистолета в позвоночник и потребовала:
– А ну, рассказывай, что ты делал сегодня с утра. В подробностях.
В ботиночках он, слава богу, в ботиночках. Ну, держись, Лариса!
Расчет на шоковую боль и опережение. Короткий удар каблука в голень и на
пол, на пол!
Упав, Виктор бревном трижды перекатился вокруг своей оси и, вскочив,
оказался за Ларисиной спиной. Она уже села на пол от нестерпимой боли.
Пистолет валялся рядом. Ногой он откинул пистолет подальше, рывком поднял
ее, ненавистно заглянул ей в лицо. А она плакала, по-детски плакала.
– Говори, сука, кто тебя подослал!
– орал он, тряся ее за плечи. Икая
от боли и слез, она не в силах говорить, мотала головой.
– Говори, говори!
– Я пошутить хотела.
– Наконец плаксиво заныла она. - Я думала он
игрушечный, и я как в кино... А ты... А ты... А ты зверь, вот ты кто.
Он отшвырнул ее на тахту, подобрал пистолет с пола и осмотрел его.
Она и с предохранителя его не сняла. Виктор сказал облегченно и виновато:
– Идиотка.
– Больно, больно, больно, - жаловалась она.
– Сейчас йодом смажу, - пообещал он первую медицинскую помощь и,
спрятав пистолет в брючный карман, отправился на кухню. Из настенной
аптечки достал пузырек с йодом, подумав, налил в стакан граммов сто водки,
прихватил
начала. Поможет.
Лариса тыльной стороной ладони осторожно вытиравшая подрисованные
глаза, взяла стакан, выпила до дна и, дожевав маленький кусочек яблока,
почти прошептала:
– Спасибо.
– Колготы снимай, - сурово распорядился он. Слегка ошарашенная этим
требованием, она с удивлением посмотрела на него, потом поняла, для чего
ей следует снять колготки, попросила:
– Отвернись.
На правой ее голени вспухла порядочная шишка, с открытой ранкой
наверху. Постарался, кретин. Виктор взболтал пузырек и стеклянной пробкой
прижег ранку. Видно сильно щипало, потому что Лариса с шипеньем выпускала
из себя воздух сквозь сжатые зубы. Он закрыл пузырек и, успокаивая, нежно
поцеловал ее голую коленку.
– Дурачок, - ласково сказала Лариса, обняла за шею и прижала его
голову к мягкой своей груди. И еще раз повторила для убедительности: -
Дурачок.
В этот день они занимались любовью с особым удовольствием.
– Вот и все, что сняли, - сказал режиссер Андрей, когда в зале
зажегся свет.
– Ну, как тебе?
Три часа в душном зале (и куртки не снять от того, что на всякий
случай пистолет под мышкой), три часа на экране то, что, когда писалось,
виделось совсем другим. Три часа беспрерывных переговоров режиссера с
монтажером, три часа скачущих в голове картинок без экрана, от падающей
"двойки" до Олега на радиаторе "Нивы" - эти три часа довели Виктора до
полного раскардаша чувств и отчаянной раздражительности.
– Говно, по-моему, - громко поделился он своими впечатлениями.
– Ну, зачем же вы так, Виктор Ильич! - укорила беспокоящаяся о
душевном равновесии режиссера монтажор. - Это даже не подложено
по-настоящему, да еще с запасными дублями...
– Писать надо хорошо, - тут же обратился к приему "сам дурак"
режиссер.
– Развел розовые просоветские сопли, а я расхлебывай.
– Сопли?
– поинтересовался, что режиссер расхлебывает, Виктор.
– Надо же было мне, дураку, браться за это дело!
– вопил режиссер.
– Ну и не брался бы. Кто тебя заставлял?
– Виктор сегодня не знал
пощады.
– Ты, ты! Своими литературными фейерверками! А сдуешь словесную пену