Вавилонская башня

Смирнов Александр Сергеевич

Автомобиль затормозил у здания райкома партии, и пассажир, так и не объяснив водителю, что же теперь будет, вышел и скрылся за дубовыми дверями.

Если совсем недавно райком партии напоминал собой муравейник, где сотрудники вечно куда-то спешили, вечно чего-то не успевали, то сейчас он напоминал собой умирающего льва. Раненый исполин лежал и ничего не делал. Он понимал, что должен умереть, но всё-таки надеялся на чудо. Чудо у всех сотрудников олицетворялось с личностью первого секретаря райкома. Авторитет этого человека был очень высок. Все сотрудники понимали, что райком доживает свои последние дни. Все понимали, что нет такой силы, которая смогла бы спасти эту организацию,

но все верили, что первый секретарь райкома при любой ситуации останется, как говорится "на плаву", и не только спасётся сам, но и не забудет их — его верных соратников, а теперь уместнее сказать — слуг.

Первый секретарь шёл по коридорам и слышал, как впереди него катился мягкий и тревожный шёпот: "Первый пришёл. Андрей Васильевич идут". Сотрудники выдумывали какие угодно причины, чтобы выйти в коридор и украдкой заглянуть в глаза своему повелителю, прочитать, если это удастся, хот какую-то надежду, относящуюся лично к нему. Однако лицо "Спасителя" было словно каменное. Он зашёл в свой кабинет, где его уже ожидали второй и третий секретари, и сел в своё кресло.

— Время у нас пока есть, — перешёл первый секретарь к делу, даже не поздоровавшись.

— Вы сказали пока? — немного испуганно спросил третий секретарь.

— Авторитет Ельцина огромен.

— Вы считаете, что он не будет сохранять партию? — предположил второй.

— Он её разрушит, — уверенно сказал Андрей Васильевич. — Вспомните, что он делал, когда был в МГК. Если бы не политбюро, он бы уничтожил всё. Его так и прозвали — бульдозер.

— Да, ситуация, — покачал головой второй секретарь.

— Я же говорю, что время у нас ещё есть. Партийный контроль за кадрами ещё никто не отменял. Необходимо на ключевые посты поставить своих людей.

— Вы имеете в виду предприятия?

— Я имею в виду банки. Ваши предприятия давно на ладан дышат.

— Это раньше любое слово райкома воспринималось, как приказ, а теперь… — третий секретарь развёл руками. — Нынче все самостоятельные.

Первый секретарь достал из письменного стола чистый лист бумаги и что-то написал.

— Вот тебе помощник, — сказал Андрей Васильевич, протягивая листок третьему секретарю. — Иванов Александр Николаевич, 1945 года рождения, недавно освободился из мест заключения.

— Уголовник?

— А ты сам хочешь заниматься со своими самостоятельными?

— Но ведь он в Ленинграде живёт! — удивился третий секретарь.

Первый секретарь ничего не ответил. Он только посмотрел на своего помощника так, что у того мурашки побежали по спине, а ноги в коленках задрожали.

— Так точно! — почему-то по-военному ответил третий.

Что, так точно, никто не понял, но этого было и не надо. Ясно одно: человек готов выполнять любые распоряжения своего шефа, без всяких ограничений.

— Да и вот что ещё, — добавил Андрей Васильевич тоном, которым обычно говорят кому-то вдогонку, — Я бы очень хотел, чтобы этот человек обо мне ничего не знал.

Словно гора свалилась с плеч третьего секретаря. После поручения шефа он понял, что его будущее определено на долгие годы вперёд. Чтобы не случилось со страной, он не останется за бортом, а будет всегда третий.

— Разрешите выполнять!? — выкрикнул третий.

— Выполняйте.

Переполненный счастьем, помощник вышел из кабинета.

Оставшись наедине со вторым секретарём, Андрей Васильевич встал со своего места, подошёл к дивану, сел и предложил своему собеседнику последовать его примеру. Этот приём Андрей Васильевич хорошо знал и умело использовал. Подчинённый, оказавшись рядом с начальником на одном диване, не будучи ничем разделён с ним, как бы переходил на один

уровень со своим начальником. Это доверие моментально кружило голову, человеку начинало казаться, что до самого верха остаётся совсем немного — один шаг, да нет, меньше — пол, какой там пол — всего руку протянуть. Но вот начальник неожиданно встаёт и снова садится на своё место. Снова огромный дубовый стол разделяет начальника и подчинённого. Но в памяти навсегда осталось, что счастье было близко, что оно возможно, и этим счастьем может одарить только один человек, вернее не человек, а божество — шеф. Второй секретарь тоже прекрасно знает этот психологический приём. Знает, но ничего поделать с собой не может — у плебея психология может быть только плебейская.

— Кстати, — усмехнулся Андрей Васильевич, — очень удобные обращения: первый, второй, третий. Коротко, ясно и с точки зрения конспирации оправдано.

— Так точно, товарищ первый!

— Господин. Привыкайте к этому слову.

— Первый опять вышел из-за своего письменного стола и подошёл к журнальному столику, на котором уже стояла бутылка коньяка и две рюмки.

— Перейдём к делу. Я на несколько дней уеду с родителями в Кемерово по семейным делам, а вы сделаете так, чтобы вот эти люди были управляющими вот этих банков, — первый протянул лист бумаги второму. — Если кто-то решил, что стал очень самостоятельным, то им должен будет заняться третий.

— Не извольте беспокоиться, това… — второй замялся, покраснел и продолжил: — господин первый!

Первый налил коньяк, поднял рюмку и провозгласил:

— За успех нашего мероприятия!

Компаньоны выпили и заулыбались.

— А с этими, что делать, господин первый? — Второй кивнул головой на дверь, имея в виду остальных сотрудников райкома.

— Не знаю и знать не хочу. Пусть о них позаботится Ельцин Борис Николаевич.

— Или Горбачёв Михаил Сергеевич, — осмелел второй.

Бутылка коньяка быстро опустела. Настроение было отличное. Если раньше грядущее проглядывалось через пелену неизвестности, то теперь никакой пелены не было. Будущее виделось прекрасным.

***

Глядя на усопшего, Александр никак не мог представить, что человек, лежащий в гробу, когда то был полковником, что он вёл в бой свой полк и враги бежали от него, как от чумы, что он и подобные ему способны были разрушить ту вавилонскую башню, которую построили фашисты. Нет, как ни старайся, а представить этого невозможно. Это был обыкновенный провинциальный учитель: маленький, сухенький, слабенький. К таким на могилу приходят всего несколько человек, потому что эти люди, как правило, одиноки. Разве способен школьный учитель создать большую семью? На его зарплату не только семью, а самого себя и то содержать невозможно. Такие живут незаметно и умирают тихо. Проходящие похороны не соответствовали личности усопшего. Откуда-то понаехали знакомые покойника, о существовании которых никто даже не подозревал, почему-то прибыл военный оркестр и рота почётного караула. У гроба на атласных подушечках, сверкая на солнце, лежали ордена и медали, среди которых был небольшой, тусклый, с выцветшей лентой Георгиевский крест. Администрация школы и учителя, которые собирались руководить похоронной процедурой, были отодвинуты кем-то и еле успели поставить свой венок с надписью: "Учителю русского языка, Смирнову Александру Сергеевичу, от товарищей по работе". Каково же было их удивление, когда они увидели ленту с другой надписью: "Штабс-капитану императорской армии, командиру легендарного партизанского отряда, полковнику Красной армии, барону, Вронскому Андрею Петровичу".