Васина Поляна
Шрифт:
— Злой был на всех. Смотрю, спина белая, без наколок, сила под кожей играет, рожа, всем довольная… Совсем озлился, думаю, хоть ты и сильный и чистый, а меня, гад, струсишь… а ты не струсил. Вообще-то тебя бы сделать полагалось. Но я добрый. Но в другой раз ты с блатными не связывайся. Или попишут мойкой, или вообще.
— Ну почему я твою околесицу слушаю? — сам себе удивился Ленька. — Мне же на базар надо, меду купить. Друг болеет, и отец тоже, а я с тобой, вором… Хотел посмотреть на тебя, поговорить, чтоб ты, как
— Правда. Теперь уже бесполезно. — Миша ловко отковырнул от бутылки пробку, надолго припал к горлышку.
— Слушай, парень, возьми у меня денег! Возьми, а! На мед-то для друга, для отца! Купи им бочку! У меня все равно пропадут, а эти деньги чистые, они до меня ворованными были, возьми, а?
— Не возьму! Тогда я таким, как ты, сдачи не смогу сдавать. Да и друг мой… он лучше умрет, чем ворованное съест.
— А, фраера… Федька бы Царь тебе доказал, а я болтать не умею. Ладно, прощай. Только укрой, пожалуйста, спрячь.
Мишка прошел через танцплощадку к крытой сцене, где по вечерам играли музыканты.
Крытая полусфера была завалена пюпитрами. Мишка расшвырял их, очистил для себя местечко в самом углу и улегся на пол. Начал было петь:
— Собака лайла, меня кусайла, она не знайла, что я Михаила… А если б знайла б, то не кусайла б…
Попросил еще Леньку:
— Завали меня этими деревяшками, чтоб не видно было.
Ленька Лосев старательно подвигал нотные подставки.
Танцы в парке начинались с семи часов. До девяти играла радиола, а музыканты начинали дудеть только в девять. Успеет выспаться этот странный Гитлер.
Ой, какой густой, какой пахучий, какой золотистый купил Ленька Лосев мед! Купил у румянощекого безногого инвалида, объяснил ему, что мед нужен для больных, для двоих больных, один из них раненный в голову, а другой изголодался во время блокады в Ленинграде.
Одноногий шибко-то не расспрашивал, просто Ленька хотел, чтобы пчеловод этот понял, почему он жмется и торгуется из-за каждой копейки.
А румянощекий, не вешая, завернул два куска меда в отдельные пергаментные бумаги да еще добавил туда по две пластины пористых, пропитанных воском сот.
Заворачивая мед, приговаривал:
— Мне самому на Пулковских высотах ногу-то отхватило. Насмотрелся я на этих ленинградцев…
Протянул свертки Леньке:
— Вот, парень, пущай поправляются и раненый, и приморенный. Так и скажи, мол, инвалид войны Емельянов желает им здоровья.
…Ленька было сунулся в госпиталь, к отцу, но туда его не пустили. Дежурный сказал, что к Лосеву уже приходили и больше посещений не полагается.
Все равно домой Ленька летел как на крыльях: значит, мама побывала у папы, а он успеет еще к Сашке Лебедеву. Емельянов этот — отличный мужик, в руках у Леньки драгоценный подарок-покупка, и вообще,
Мама ждала и волновалась. Выпалила:
— Послезавтра, во вторник, у папы операция. Этот самый Разноцветов будет долбить ему череп, где-то там, внутри головы, обнаружили осколок… Ой, Леничка, я так волнуюсь, что-то будет?
— Мам, мы с тобой завтра к папке вместе поедем. А сейчас я в больницу к Саше, мед передам.
— Поздно уже, восемь часов скоро. И голодный ты.
А Ленька с аккуратненьким, вкусно пахнущим сверточком мчал к Соцгороду. Из парка «Победа» гремела музыка — это радиола разносила по окрестностям лихую песенку: «Чико, Чико из Пуэрто-Рико»…
Пожилая больничная вахтерша как отрезала:
— Все передачи и свидания с пяти до семи.
Как ни умолял ее Лосев, как ни упрашивал — вахтерша оставалась неприступной.
Понурый Ленька брел к дому.
Из парка теперь шумел Утесов: «Я ковал тебя железными подковами…»
«А ведь она сейчас на танцах, сестра-то эта, Смирнягина, — вдруг осенило Леньку. — Она же точно насчет танцев договаривалась. Пойти сейчас туда и передать ей сверточек. Что ей, трудно, что ли, завтра поутрянке Сашку Лебедева порадовать».
Время подходило к девяти часам, но было совсем светло. Вовсю стучали шары в бильярдной, по аллеям прогуливались люди, мужики толпились возле тира и пивного ларька. Но особенно много народа скопилось на танцевальной площадке. Когда прекращалась музыка, скамеечное кольцо вдоль забора моментально заполнялось девушками. Парни толпились поближе к молчаливой пока оркестровой эстраде.
На танцплощадку билетов уже не продавали, две строгие контролерши с красными повязками и хроменький милиционер Аркаша строго блюли порядок.
Ленька сразу увидел Смирнягину. Мелкие-мелкие волнистые кудряшки, которые сроду не изготовишь никакими щипцами и бигудями, рассыпались по ее плечам. Синее платье запомнилось Леньке. И парень, красивый, бровастый, только сутулый маленько. Парень почти не отходил от Смирнягиной ни на шаг и, как только начиналась музыка, в галантном полупоклоне приглашал ее на танец.
Но вот в перерыве бровастый что-то сказал своей подруге и вышел с танцплощадки. Он раскурил папиросу и не спеша направился к туалету.
Леньку хлопнули по плечу, он оглянулся, перед ним стоял Женька Бурцев.
— У тебя контрамарка есть? — спросил Ленька.
— А что?
— Дай, надо очень.
Ленька мимо контролерш и милиционера Аркаши взлетел на танцплощадку. Он подошел к Смирнягиной, и тут грянула музыка.
— Извините, — сказал Ленька.
— Я не танцую, — строго сказала девушка и вдруг узнала его, улыбнулась.
— Да я не танцевать, — заторопился Ленька, — я насчет передачи для Лебедева, завтра мне некогда будет, а я ему меду раздобыл… с сотами, вот.