Васина Поляна
Шрифт:
Поначалу кронштейн Д-147 шел очень даже плохо. Чуть полегчало, когда старый слесарь Мясоедов изготовил штамп для заготовок. Теперь их было навалом, но отводы сгибать приходилось по-прежнему в тисках, потом выпиливать их под шаблоны, подгонять по размерам, а самый большой допуск был четыре сотки.
Не столько надфилем деталь обихаживать приходилось, сколько микроном мерять.
Норма была восемь штук за смену, редко кто из слесарей выскакивал за десяток, разве что в обед время оторвет или пораньше
А кронштейны эти, видно, очень были нужны на сборке РД-10. Однажды в восьмой цех, совсем-совсем не сборочный, не главный, пришел сам директор завода Баландин. Он прошел по участку ШИХа. Поговорил о чем-то со старым слесарем Вениамином Ивановичем Мясоедовым, они знали друг друга еще до войны, по Рыбаковскому заводу.
Потом дядя Веня проговорился, что кронштейны эти держат сборку всего реактивного двигателя, этого самого РД-10.
И запропадали денно и нощно в цехе трое: старый Мясоедов, молодой Лебедев и средних лет Козлов.
Вениамин Иванович получил наконец-то чертежи для изготовления штампа. Этот штамп должен будет гнуть и доводить до ума всю деталь Д-127. То есть из заготовки без напильников, шаблонов и прочего из-под штампа должна выскакивать готовая сверхдефицитная деталь.
Так было задумано.
А пока Мясоедов, выпросив себе в помощники почему-то Лебедева, дневал и ночевал в цехе.
А на другом конце участка трудился угрюмый Козлов. Один.
…Когда Ленька Лосев только-только самостоятельно начал работать, у него с Козловым этим история случилась.
Поручил ему Гудков обрабатывать немудреную эллипсную деталь. Там надо было по краям проткнуть две дырки по восемь миллиметров, естественно, снять фаски и подогнать контуры детали по шаблону, только и делов.
Целый месяц Ленька на этих эллипсах сидел и так навострился их щелкать, что в расчет принес домой денег, которых не только что на еду-прокорм хватило, но и Сашку-братишку отправили погостить под город Горький, где обосновался демобилизовавшийся из армии дядя Витя.
И новый месяц начался у Лосева с этих эллипсных деталей. Все нормально шло.
Только в одну из утренних смен к его верстаку пристроился какой-то мужичок. Невзрачный сам из себя, стоит в сторонке, поглядывает на ловкую Ленькину работу, глаза от восхищения закатывает.
Ну, Ленька и расстарался в тот раз. Навыдавал этих деталей. Несколько раз Козлов пытался отозвать Лосева в сторонку, но тому некогда было — уж больно внимательно этот незнакомый человек за его работой наблюдал, любовался, радовался явно.
А в обед Козлов завел Леньку в пустую электродежурку и там дал ему по морде.
Ленька ничего не понял, но он вообще не любил, когда его били, особенно ни за что, и он бахнул Козлова на калган. Хоть и здоровый был мужик Козлов, но драться явно не умел. К тому же в дежурку пришел Ваня Фролов. Он сунул Козлову чистую ветошь: «Утрись!»
Козлов вытирал лицо, объяснял Фролову:
— Ты погляди на этого идиота —
И точно, через два дня расценки на эллипсные детали были снижены.
…И не только Козлов, почти все ребята дулись на Леньку, и теперь эти обесцененные эллипсы приходилось делать только ему да приходящим в ШИХ новичкам.
А вообще-то Козлов умел работать здорово. И денег получал он больше всех в группе.
И вот теперь Козлов пропадал в цехе целыми сутками.
И старик Мясоедов пропадал…
И Сашка Лебедев…
А еще после посещения директора Баландина в цехе появились немцы. Самые настоящие, в форме, во всем немецком. Они уселись за верстаки и стали стараться за смену изготовить восемь штук Д-127.
Приводил их в цех высокий молодой немец, по всему видно — бывший офицер. Командой поворачивал лицом к себе, что-то говорил минуту-другую, и пленные расходились по рабочим местам не только в ШИХ, но и к станкам, и в калилку, и на пескоструй…
Из шиховских немцев бросался в глаза пожилой коротконогий Карл. Он быстрее всех, даже некоторых русских, делал свои восемь деталей, оставалось зачистить заусенки, но для этого Карлу надо было всего минут пятнадцать — двадцать, ежедневно у него оставался час, а то и полтора свободного времени. Карл разговаривал-общался с русскими. Вскоре ему стали давать в починку часы, а любителям театра Карл неустанно показывал одно и то же представление. Кривляясь и гримасничая, он изображал, как когда-то хотел повредить фашистам, но Карла хватали эсэсовцы, били по голове…
Немец хлопал себя по макушке, и изо рта у него почти на полметра выскакивала бело-розовая челюсть. Карл ловко ловил ее, заправлял в рот и радостно улыбался…
Перепадало, конечно, «артисту», кто огурца давал, а кто и хлеба кусок. А уж курил Карл досыта, это точно.
У русских таких смешных челюстей не было.
А рядом с Ленькой работал Хайнс, молоденький мальчишечка. Его взяли в плен в Берлине. Было тогда Хайнсу пятнадцать лет. Он был старше Леньки всего на год.
Благодаря Хайнсу Ленька знал, как по-немецки молоток, напильник, сверлильный станок, чертилка, то есть все предметы, что их окружали.
Хайнс гораздо лучше говорил по-русски, чем Ленька по-немецки, и как-то так получилось, что они на этой языковой мешанине отлично понимали друг друга.
Немецкий парень, оказалось, и у себя дома работал слесарем. Вообще все пригнанные в ШИХ немцы были когда-то профессиональными слесарями. Со сменным заданием справлялись почти все, припозднялся частенько немощный очкастый старикашка, но ему кто-нибудь из своих, чаще всего Хайнс, отдавал в конце смены свою деталь.
Норму немцы выполняли, но ни один из них не пробовал ее перевыполнить.