В здоровом теле...
Шрифт:
— Я ничего не чувствую, у меня насморк, — солгал патриций, силясь скрыть отвращение, чтобы не доставить удовольствия злокозненному вольноотпущеннику.
После тщательного осмотра Аврелий триумфально выпрямился, держа в пальцах осколок терракоты.
— Здесь есть черепки… возможно, остатки той самой амфоры. Мне сказали, что в город вернулся Иппарх из Кесарии, лекарь, сведущий в этих делах. Я навещу его завтра же. А теперь, Кастор, приготовь мне ванну и щедро налей в воду благовонного масла. Ах, чуть не забыл… держи, ты их заслужил! — сказал сенатор и бросил еще десять, выстраданных потом
Кастор покачал головой, взвешивая монету.
Разумеется, он сразу заметил осколки кувшина в куче грязи, но как устоять перед искушением наказать этого брезгливого Публия Аврелия Стация, вывалив перед ним целую реку нечистот? Он и представить себе не мог, что тот сумеет притвориться настолько безразличным…
— Симптомы, что ты мне описываешь, благородный Стаций, — это симптомы обычного сердечного приступа, — заключил Иппарх, врач, фармацевт, хирург, дантист и человек в высшей степени любопытный.
— А что насчет разбитой амфоры? — настаивал Аврелий.
— Непросто определить, что в ней было, — ответил светило, погружая указательный палец в винный осадок на дне черепка. Затем он долго нюхал палец, словно пес, идущий по стерне за запахом заблудившейся овцы. Наконец, он провел по нему языком, внимательно пробуя на вкус.
— Эй, осторожнее, не хватало еще, чтобы ты разделил участь старика Папиния! — предостерег его сенатор, удивленный такой неосмотрительной бесцеремонностью.
— Хороший врач должен уметь распознавать все запахи и вкусы, — с профессиональной гордостью заявил Иппарх. — Одних книг недостаточно. В нашем ремесле нужен железный желудок. Если бы я рассказал тебе, что мне доводилось пробовать за свою долгую карьеру…
— В другой раз, может быть! — тут же прервал его Аврелий, уже изрядно измученный дотошным копанием в мусоре.
Внезапно Иппарх из Кесарии нахмурился, резко встал и подбежал к металлическому тазу, чтобы сплюнуть.
— Что такое? — обеспокоенно спросил патриций.
— Странный привкус, необычный для вина, пусть даже и с пряностями… Готов поклясться, это яд, но какой именно, сказать не могу…
— Значит, Папиния убили!
— Не думаю, благородный Стаций. Смерть от яда редко можно спутать с сердечным приступом. К тому же, сам видишь, пробка все еще запечатана. Чтобы опорожнить амфору, пришлось разбить ее у горлышка, о чем свидетельствует и ровный излом на этих двух черепках, — заметил врач, протягивая ему осколки сосуда.
— Возможно, убийце удалось впрыснуть яд в жидкость, не повредив печать, — предположил Аврелий.
— Нет, — исключил Иппарх. — Это было бы возможно только с пробковой затычкой, а эта — из вощеной глины.
Сенатор удовлетворенно кивнул. Этот человек знал свое дело. В будущем его помощь могла бы оказаться бесценной.
— Тебе о чем-нибудь говорит тот факт, что на руках у покойного было несколько крошечных ожогов? — спросил он еще.
— Что ж, полагаю, твой покойный коллега получил их незадолго до смерти.
— Но жаровня была потушена!
— Возможно, только на поверхности, — возразил светило. — Легко обжечься, вороша еще тлеющие под пеплом угли.
— Cinerem,
«Папиний Постумий был далеко не так неосторожен, оставляя свое последнее послание», — думал сенатор, возвращаясь к носилкам. Он хотел привлечь внимание именно к стиху Катулла, а не к числу, которое служило лишь для того, чтобы сбить с толку алчных родственников. В тридцать четвертом свитке, должно быть, содержался некий юридический акт, с самого начала предназначенный для того, чтобы его легко нашли. Сын и невестка, завладев им и уверовав в свою безопасность, передали бы книгу тому, кто смог бы отыскать тайник с более важным документом. И поскольку старик избрал хранителем тайны именно его, выказав неожиданное доверие его способностям, Публий Аврелий не собирался его разочаровывать.
Вскоре, забрав Кастора из домуса на Виминальском холме, нубийцы уже неслись во весь опор к Овощному рынку.
— Опять ты здесь, сенатор? — холодно встретила его Анния.
— Твой свекор был мне очень дорог, и я не нахожу себе места от его кончины, — оправдался Публий Аврелий, втайне надеясь, что жаровню не разжигали со дня смерти Папиния Постумия. Кастору, проникшему в дом с черного хода благодаря гостеприимным служанкам, было поручено ее осмотреть, пока он будет как можно дольше удерживать матрону.
— Неужели? — усомнилась Цикута. — Мне не известно, чтобы Папиний Постумий питал к тебе особую привязанность, и, да не будет тебе в обиду, не сказал бы, что он тебя высоко ценил. Он говорил о тебе как о безрассудном распутнике, привыкшем насмехаться над священными обычаями предков.
— Да, mos maiorum, — улыбнулся Аврелий. — Я знаю, как дорожил им мой покойный коллега… он ведь последовал примеру Катона, зачав сына в возрасте семидесяти пяти лет!
— Сына? Не знаю, о чем ты говоришь, — с яростным блеском в глазах отрезала Анния.
— А я думаю, ты прекрасно осведомлена, как и твой безупречный супруг, блистательный образец сыновней почтительности и преданности. Именно поэтому вы и украли копию брачного договора, что хранилась в тридцать четвертом свитке библиотеки. Чтобы помешать свадьбе, вы были готовы даже на убийство.
— Ты что, Публий Аврелий Стаций, разума лишился? Какие у нас были причины совершать отцеубийство? Даже если бы мой свекор и обрюхатил какую-нибудь рабыню или потаскушку из Субуры, нас бы это нисколько не касалось. Мой муж — единственный законный наследник всего состояния…
— Лишь половины, госпожа! — раздался голос у нее за спиной.
Кастор появился в этот миг из таблиния, с головы до ног покрытый пеплом. В правой руке он сжимал тонкий инкрустированный цилиндр, из которого извлек кусок папируса и издали показал его хозяину.
— Новое завещание было прямо под пеплом в жаровне, как ты и думал, господин. Папиний усыновляет будущего ребенка, завещает ему половину своего имущества и назначает тебя попечителем плода!
Лицо Аннии исказилось от ярости.