В здоровом теле...
Шрифт:
Девушка хотела было возразить, но в этот самый миг раб доложил о прибытии Кастора, и Публий Аврелий прекратил разговор, снова зашагав вдоль перголы.
— Послушай, сенатор! — догнала его Присцилла. — Клянусь, я никогда не вела себя легкомысленно. И сейчас я готова на все, лишь бы увидеть этих чудовищ на скамье подсудимых!
— На все? — повторил Аврелий, с явным интересом подходя ближе.
Присцилла закрыла глаза, когда он провел рукой от ее тонкой шеи к упругой груди, до еще плоского живота, ревниво хранившего свою тайну. Его пальцы
— Господин! — издалека позвал его Кастор. — У меня важные новости!
— Сейчас иду, — ответил патриций и повернул назад, оставив Присциллу неподвижной, с все еще зажмуренными глазами.
Часом позже в эке своего домуса на Виминальском холме Публий Аврелий возлежал на триклинии, вкушая легкую закуску из жареных мидий, крабового мяса в соусе и морских ежей, запеченных в собственной пене. Поскольку это был не полноценный обед, а всего лишь скромный завтрак, его обслуживали лишь трое рабов, две служанки и виночерпий, который непрестанно подливал ему теплое сетинское вино из кратера, возвышавшегося на специальном столе.
— Ты был прав насчет того следа на столе, — доложил секретарь, которому Гермес, очевидно, улыбнулся. — Там стояла амфора, с полынным вином, если быть точным. Папиний Постумий иногда пил его для пищеварения.
— У полыни очень сильный вкус, — заметил Аврелий. — Идеально, чтобы скрыть горечь яда.
— Я бы хотел утешить тебя утвердительным ответом, господин, но, увы, вынужден разочаровать. Слуга, который первым вбежал в таблиний, уверен, что видел рядом с распростертым телом хозяина сосуд с нетронутой печатью. К тому же чаша, стоявшая рядом со свечой, казалась совершенно сухой, будто из нее никто не пил. Но, кстати, о питье… — и Кастор сделал знак виночерпию наполнить его кубок до краев.
— Как тебе удалось втереться в доверие к прислуге, не будучи замеченным Аннией? — осведомился сенатор, довольный неисчерпаемыми талантами своего вольноотпущенника.
— Я занял место одного из либитинариев, посланных снять слепок с лица покойного, господин. Я предположил, что члены семьи не станут присутствовать при этой жуткой процедуре. Это стоило мне двадцать сестерциев…
Аврелий хмыкнул, прекрасно зная, что Кастор вряд ли раскошелился больше чем на пять.
— Ты хотя бы выяснил, куда делась амфора? — спросил он.
— Похоже, Папиний-младший в спешке ее унес, как только отец испустил последний вздох. По словам присутствовавших там служанок, он, казалось, был крайне удивлен, найдя ее все еще запечатанной, и с недоверчивым видом вертел ее в руках. Затем он показал ее жене, что-то прошептав, и бросился выливать содержимое в отхожее место.
— В служебное отхожее место? — изумился Аврелий.
— Да, господин, в то, которым пользуются рабы. Хозяева туда никогда
— Значит, амфора была нетронута, но Папиний поспешил ее уничтожить, даже не поискав компрометирующий свиток… Эта деталь может оказаться очень важной, Кастор. И к тому же она снимает камень с моей души. Присцилла — славная девушка, и мысль о том, чтобы требовать для нее смертной казни, меня совсем не радовала.
— Я заслужил награду, не так ли? — с надеждой спросил грек.
— Вот тебе половина аурея, плюс двадцать сестерциев, потраченных на либитинария, с которых ты уже и так взял приличный процент, — уступил сенатор, потянувшись за кошельком.
— Не хватает еще денария, который я отдал служанкам, — уточнил александриец.
— Серебряный денарий за пару слов? — усомнился патриций.
— Ну, по правде говоря, девушки так жаждали со мной познакомиться, что у меня не хватило духу их разочаровать, — признался вольноотпущенник.
— Кастор, твои личные пирушки не за мой счет! — заупрямился хозяин.
— Как скажешь, господин, — пробормотал секретарь, покорно склонив голову. — У меня тут есть еще кое-что тебе показать, но не знаю, стоит ли…
— Неси немедленно!
— Прямо сюда, господин, пока ты ешь? — с деланым ужасом спросил вольноотпущенник.
— Конечно, чего ты ждешь? — нетерпеливо бросил сенатор, игнорируя протянутую за дополнительной мздой руку Кастора.
— Раз уж ты приказываешь… — повиновался александриец, глядя на Публия Аврелия глазами, сузившимися до двух тонких щелочек.
Вскоре он вернулся, держа в вытянутых руках деревянный ящик так, чтобы тот был как можно дальше от его лица. Не говоря ни слова, он прошел в центр зала и вывалил содержимое перед накрытым триклинием хозяина.
На гирлянды виноградных листьев богатого мозаичного пола обрушилась гора грязных тряпок, жирных губок, пыли, сажи, пепла, яблочных огрызков, куриных костей, гниющих остатков еды, опилок и осколков бутылок, а комнату наполнила тошнотворная вонь.
Кастор до последней крошки вытряхнул ящик, и гнилая деревянная палочка покатилась по мозаике, украшавшей центр триклиния, остановившись на обнаженном животе нимфы в, мягко говоря, непристойном положении.
— Боги Олимпа, Кастор, что это за дрянь? — побледнев, спросил Аврелий, пока секретарь наслаждался своей маленькой местью за невыплаченный обол.
— Мусор, господин. Ничто так не раскрывает секреты большого домуса, как внимательное изучение отходов. К счастью, во всей этой суматохе после смерти Папиния рабы забыли его вынести!
— Посмотрим… — произнес сенатор, тут же оставив свое место за столом и бросившись копаться в куче нечистот. — Ну же, помоги мне! — приказал он секретарю, который ждал на почтительном расстоянии.
— Мне лезть туда, в самую гущу? — в ужасе спросил Кастор, наклоняясь и затаив дыхание. — Но как ты, с твоим-то чувствительным обонянием, можешь выносить такую вонь?