Шрифт:
Данила Комастри Монтанари
В ЗДОРОВОМ ТЕЛЕ...
«Нам нужно не казаться здоровыми, а быть ими на самом деле».
Эпикур
ДЕЙСТВУЮЩИЕ
ПУБЛИЙ АВРЕЛИЙ СТАЦИЙ — римский сенатор
КАСТОР — вольноотпущенник Публия Аврелия
СЕРВИЛИЙ и ПОМПОНИЯ — друзья Публия Аврелия
МОРДЕХАЙ — еврейский торговец
ДИНА — дочь Мордехая
ЭЛЕАЗАР — жених Дины
ШУЛА — кормилица Дины
ФЛАВИЙ — знатный бездельник
ФУСК — отец Флавия
РУБЕЛЛИЙ — друг Флавия
ДЕЦИМ РУБЕЛЛИЙ — отец Рубеллия
ОППИЯ — владелица роскошного борделя
ДЕМОФОНТ — врач
МНЕСАРЕТА — коллега Демофонта
АПЕЛЛИЙ — помощник врача
ЭРОФИЛА — гадалка и знахарка
I
Рим, 796 год ab urbe condita
(43 год новой эры, конец лета)
Пятый день до сентябрьских Календ
— А вот и наш Ортензий! — представил его Аврелий под конец пира.
Невысокий повар замер на пороге, со страхом ожидая приговора изысканных ценителей вкуса.
Публий Аврелий Стаций и его друг Сервилий, вольготно возлежа на ложах вокруг полукруглого стола, отирали руки душистыми салфетками. Этот изогнутый стол был последним новшеством эксцентричного хозяина, а в это время рабы, бесшумные тени, убирали кости и объедки с мозаичного пола триклиния.
— Что ж, молодец, парень! Для скромного ужина в кругу друзей ты справился более чем достойно. Суп-пюре из латука с луком был восхитителен, да и к жаркому придраться не к чему. А вот свиные тефтели, пожалуй, вышли островаты.
— Правда, господин, правда! — засуетился Ортензий, заикаясь от волнения. — Да, я и сам знаю, блюда у меня выходят слишком пряными. Но ведь аристократы обычно требуют море гарума, да еще и поострее! Будь моя воля, я бы смешивал его только с тимьяном и чабером, особенно для дичи. Может, чуточку мяты и дикого тмина да несколько семян фенхеля.
— Слишком много запахов, слишком много! — возмущенно изрек Сервилий. — Из-за этой одержимости гарумом скоро и вкуса мяса не разберешь!
Повар, в душе соглашаясь, все же попытался оправдаться:
— Мне всегда так велели.
— Ну-ну, не обижайся! — утешил его Сервилий. — Утиный паштет был превосходен, как и фрикадельки с кедровыми орешками. У тебя хороший вкус и есть мастерство. Но если хочешь стать великим поваром, постарайся поскорее забыть ту стряпню, которую тебя заставляли готовить неотесанные обжоры, у которых ты служил до сих пор. Теперь ты на службе у сенатора, — добавил он, указывая на Аврелия, — и здесь подобные промахи недопустимы. Так что упражняйся и зови меня на пробу.
Затем, повернувшись к другу, он вынес вердикт:
—
— Не сомневаюсь, ты займешься этим лично, — рассмеялся молодой патриций. Чревоугодие добряка-всадника было известно всему Риму не меньше, чем страсть его супруги к сплетням.
— Что нового во дворце? — спросил Аврелий друга, которого жена всегда держала в курсе всех дел.
— Готовят триумф, разумеется. Клавдий, покоритель Британии! Посмотреть на него съедутся со всех провинций империи. Говорят, и Лоллия Антонина вот-вот вернется в столицу.
— Неужели? — пробормотал Аврелий, стараясь сохранить безразличный вид. Он не хотел, чтобы Сервилий догадался, сколь много значил для него прошлогодний короткий роман с этой аристократкой.
— В Антиохии, у мужа, она пробыла совсем недолго. Похоже, по пути сделала крюк в Александрию. Кстати, — всадник перешел на доверительный тон, — ты мне так и не рассказал, вы с Лоллией…
— И не собираюсь, болтун! Лучше расскажи что-нибудь пикантное о дворе. Что там нового про Мессалину?
— Да ничего нового! Слухи, слухи, но никто так и не представил ни единого доказательства ее знаменитых измен.
— Августа молода, а Цезарь — давно уже нет! — снисходительно заметил Аврелий. — Это нормально, что ходят сплетни!
Валерии Мессалине и впрямь не было еще и двадцати, тогда как Клавдию перевалило за шестьдесят. А если добавить, что первая дама Рима была ослепительно красива и император любил ее до безумия, то станет понятно, почему злые языки не знали покоя.
— Слухи, конечно, не утихают. Но сейчас, с подготовкой к триумфальному шествию, на Палатине не до того! А тут еще в последние дни этот вольноотпущенник...
— Слышал, слышал. Утверждает, будто отплыл от берега на какой-то скорлупке и в кратчайший срок достиг Тапробаны, гонимый чудесным ветром.
— Вот именно! Вернулся с кучей даров для императора от царя той страны, где он, как уверяет, прогостил целых шесть месяцев.
— Если это правда, значит, можно добраться до Индии за несколько недель, миновав парфянские таможни, — прикинул заинтересованный Аврелий.
Парфяне были головной болью не только для легионеров из-за постоянных набегов на границе, но и занозой в сердце для добрых римских торговцев: усевшись, словно стражи, между Империей и сказочными странами шелка, они препятствовали любой прямой торговле между Городом и далеким Востоком, монополизировав сухопутные пути и взвинчивая цены на товары вчетверо непомерными пошлинами.
— Еще вопрос, сколько в этом рассказе правды! Не он первый выдумает байку, чтобы привлечь к себе внимание. Как бы то ни было, придворные географы уже изучают эти ветры.
Разговор прервало сдержанное, но настойчивое покашливание.
Это вошел Кастор, грек-секретарь Аврелия, и просил слова.
— Что там? — фыркнул патриций, явно раздосадованный вторжением.
— Там человек, он срочно просит тебя принять, господин.
— Так впусти его!
— Не думаю, что стоит, хозяин, — возразил Кастор, указывая на остатки жареной свинины. — Это Шула, служанка Мордехая Бен Моше.