В Шторме

Blank Pax

Когда она увидела учителя, спокойно размышлявшего о чем-то, ее глаза невольно расширились. Когда она увидела его окровавленное лицо. Испачканное его собственной кровью. Никто и никогда не ранил ее Мастера прежде. Никто и никогда даже не надеялся угрожать ему. Никто. Понимание последствий скрутило узлом ее живот, пока она осматривала комнату в поисках тела Скайуокера, уверенная, что тот мертв. И в дальнем углу, в тени, она разглядела его истерзанную фигуру, неловко скорчившуюся и полностью неподвижную.

Мара ясно помнила, как у нее перехватило дыхание.

Потерянный в своих мыслях Император молчал, а она, замерев на месте,

не знала к кому первому броситься. И только после долгих секунд оцепенелой, парализующей нерешительности направилась к Мастеру; но тот, вырвавшись из задумчивости, указал ей на джедая. Ее сердце буквально подскочило, когда присев рядом,Мара увидела, что Люк все еще дышал и, выпуская вздох облегчения, она поняла, что сама практически сдерживала дыхание до этого момента.

Он был жив, но жестоко и очень сильно изранен. Дыхание было поверхностным и рваным, а из носа и рта на белый холодный пол капала кровь, сливаясь с темным вязким пятном рядом. Была это кровь от внутренних повреждений или от бесчисленных, зверских ран, обильно покрывающих его тело, – трудно сказать.

Мара не могла представить, о чем думал Скайуокер, нападая на Императора, когда знал, что получит в ответ лишь неудержимую беспощадную жестокость.

Ему повезло, что он остался жив.

И тут же понимание поразило ее – он и не ждал, что выживет, он сделал это преднамеренно.

Он хотел все закончить – и сделал все, чтобы так и было, ожидая финальной реакции ситха.

Поднимая свой капюшон, дабы скрыть лицо, Император молча прошел к двери. Там он остановился и, не поворачиваясь, прохрипел абсолютно безжалостным и спокойным голосом:

– Распорядись, чтобы врачи осмотрели его. Не Халлин.
– И затем подчеркнуто добавил: - Только то, что опасно для жизни, Мара. Ничего большего.

Мара безмолвно кивнула его спине. Странный холодный озноб прошел по сердцу, переворачивая все внутри - впервые затрагивая сомнениями ее моральные устои, пока она пыталась отвернуться от избитого и искалеченного человека.

Восемь дней для лечения опасных для жизни ран. Четыре дня в бакте и еще три под максимальным контролем и полной зависимостью от оборудования. Только для того, чтобы в последний день отключить его от машин и бросить обратно на пол камеры, словно ничего не было. За все восемь дней он ни разу не проснулся, так и не узнав, что оставлял камеру. И доставившие его обратно медики прекрасно понимали, что он еще не готов к этому и что в течение недели, так или иначе, его придется забрать снова. Склонившись тогда к Скайуокеру, чтобы вколоть инъекцию, которая разбудит его и заставит вновь очутиться перед своим мучителем, она чувствовала… что-то. Чувствовала, как что-то рушится внутри нее самой… От своего участия в происходящем.

От его знания об этом.

От факта, что она снова должна оказаться перед ним. И снова, и снова…

Если Мара не чувствовала сострадания, то что это было?

***

Она затихла перед неподвижной фигурой пленника, пытаясь не смотреть на его кровь и ушибы.

После своей яростной мести, едва не убившей Скайуокера, ее учитель какое-то время был “не здоров” - впервые за пятнадцать недель не посещая своего джедая.

То ли из-за того, что

был еще слишком сердит, чтобы вернуться к нему, то ли просто давал тому время для восстановления, Мара точно не знала.

Возможно, ситх обдумывал свою непредвиденную потерю контроля - он должен был понять, что джедай намеренно спровоцировал его на такое нападение. А любое явление, способное разрушить тщательно выстроенные планы Палпатина, должно было серьезно взволновать его - того, кто управлял и манипулировал всем миром.

И вскоре правила изменились. Все обострилось. Весь предыдущий уклад был нарушен. Когда Палпатин наконец вернулся, частота его посещений увеличилась до нескольких раз в день. Находясь на наркотиках между этими визитами, не получая практически пищи и воды, Скайуокер понятия не имел о времени, проведенном здесь. Ни намека, день сейчас или ночь, или, на какой промежуток его оставляли в покое… между возвращениями его палача. Если он бодрствовал, то оказывался перед Палпатином… или гвардейцами. Теперь каждый раз ее мастер приводил с собой гвардейцев, вооруженных силовыми пиками и другим подобным оружием. Одеты они были чаще в форменные куртки, а не в их обычные церемониальные плащи. Стоя за дверями камеры и наблюдая с каменными лицами за регулярной охраной, они ждали, когда Император поговорит со своим заключенным и позовет их внутрь. Он делал это в конце почти каждой беседы, иногда до того, как уходил, иногда - после. В любом случае джедай уже лежал на полу, жестоко избитый.

Ей не нужно было следить за ними, чтобы знать их цель.

И каждый раз, как Император и его гвардейцы уходили, ей приказывали немедленно ввести средство, оживляющее действие наркотика в организме Скайуокера.

Она ненавидела обязанность ждать в коридоре - пока ее мастер вел свои “переговоры” с джедаем. Их голоса всегда были тихи, часто едва слышимы - в течение часа или больше, пока Скайуокер наконец не начинал упираться и делать что-то, что вызывало гнев Императора.

Тогда они все слышали это, и она, и неотлучные охранники. Слышали его крики, слышали, как Император бросает в него молнии Силы; звуки вызывали отвращение, никогда не оставляя сомнений в их источнике проникающими в пол потрескивающими вспышками.

И когда крики затихали, в камеру звались императорские гвардейцы.

В течение первых нескольких дней это не беспокоило дюжину или около того гвардейцев. Они все ждали, что джедай будет довольно скоро убит - что Император устанет пытать его. Но ему это не надоедало - казалось, с каждым днем он получает все больше удовольствия.

И теперь, когда Император прибывал в камеру, все тревожно замирали, боясь смотреть даже друг на друга, слушая холодную тишину длинного невыразительного коридора, зная, что сейчас последует и… ожидая этого.

***

Мара присела и осторожно взяла руку Скайуокера, стараясь не повредить давно сломанное запястье и пытаясь найти еще нетронутую на венах кожу среди многочисленных следов от игл инъектора. Сердце разрывали противоречивые эмоции.

Где-то в глубине, в запрятанном углу ее души, который она считала мертвым, Мара ощущала неправильность происходящего. Или ее чувства были более личными? И именно это пугало ее? С каждым днем тот далекий внутренний голос становился все яснее и ощутимее.