В Шторме
Шрифт:
Но если та связь была всегда резкой и агрессивной, похожей на забивание гвоздей, то эта связь ощущалась очень комфортной, естественной и искренней.
И вскоре этого не станет - будет отнято у нее, вырвано прочь.
Слишком жестоко. Палпатин насладится своей иронией.
Почувствует ли она тот момент? Сможет ли ощутить, когда его душа разрушится?
Она больше не могла участвовать в этом. Не могла оставаться и наблюдать его разрушение и падение во Тьму. Но она и не могла
Этот бушующий внутри конфликт заставил ее глаза наполниться слезами, и она часто заморгала, пытаясь избавиться от них, сердясь на себя за то, что позволила своим чувствам так действовать на нее.
– Я не могу, - еле слышно прошептала она, быстро поднимаясь, чтобы уйти.
Подав сигнал по связи, Мара торопливо прошла к двери, ни разу не оглянувшись - желая, чтобы охранники, как можно быстрее, открыли ей дверь и ощущая его покорное, тихое принятие. Даже сейчас он не судил ее.
***
Люк не смотрел на нее. Не мог заставить себя наблюдать, как исчезает последний якорь человечности в его жизни, сбегает, разрываемый противоречивыми эмоциями и привязанностями.
И движимый состраданием, он не посмел останавливать ее.
Глава 17 (2)
Мара быстро шла вдоль коридора, смотря вперед мутными от непролитых слез глазами; ощущая замешательство, страх, волнение… связь… C удивлением она увидела стоящего в дальнем конце Палпатина, в окружении ожидающих его распоряжений двенадцати гвардейцев. Тяжелые черные одежды ярко контрастировали с невыразительными белыми стенами.
Абсолютно тихий, в почти медитативном состоянии, он источал мощь, темную и властную.
Неужели он знал? Знал, что только что произошло? Ждал здесь, используя Силу, чтобы подслушать и убедиться, что Мара не подведет его?
Это было жестоким тестом. Она шагала к нему, ощущая волну смелости от наполнившего ее негодования. Набрав в легкие воздух, Мара приготовилась высказаться…
Он слабо двинул рукой в странно недовольном жесте, сломавшем ход ее мыслей и позволившим ему говорить первым:
– У меня есть задача для твоих особенных талантов, Мара. Сегодня ты должна улететь. Пойди, приготовься, я объясню все тебе позже.
И с этими словами он прошел мимо нее, не оглядываясь, явно сосредоточившись мыслями на Скайуокере.
Мара была оставлена одна в пустом коридоре, чтобы задаться вопросом: а было ли это вообще каким-то тестом? Не была ли она только пешкой в большей игре – финальным поворотом ножа в душе пленного джедая, еще одной возможностью показать ему, насколько одиноким он здесь был.
Холодная дрожь прошибла позвоночник; Мара списала ее на морозный воздух нижних подземных уровней. На мгновение в голову пришла мысль: если бы это был не императорский дворец, а какое-нибудь другое место, могла бы она вернуться к Скайуокеру? Чтобы закрыть глаза, отвернуться и прошептать ему: “Беги!”
Она
Она должна позволить ему сделать это; если смотреть правде в глаза, он уже был потерян. Только не признавал этого. Но ее Мастер изменит его отношение, как изменил все остальное, чтобы удовлетворить свои желания и страсти. Да как Мара смела предположить, что могло выйти хоть что-то из того, о чем она сейчас подумала? Неужели она хоть на миг допускала подобное?
Мастер был прав. Сострадание несло в себе страшную, разрушительную слабость.
***
Люк спокойно сидел на полу мрачной камеры, когда туда вошел Император. Мощное присутствие в Силе ярко контрастировало с высохшей фигурой. Проходя мимо Люка, он задел тяжелым плащом его лицо - окутывая удушающей чернотой, словно погружая глубоко под воду. Но Люк не отреагировал, он потерял во тьме все, что у него было - возможно, ему уже было все равно.
Все его тело болело так, что стало невозможно выделять отдельные раны - все сливалось в одну сплошную боль, настолько интенсивную, что даже простое движение вызывало жесточайшую, пронзающую насквозь судорогу, с которой он ничего не мог сделать, кроме как просто застыть и переждать.
Странно, но избиения больше не добавляли боли. Точнее, боль была адской, но не сильнее пика того момента, когда ее причиняли. И он учился. Учился тому, что с болью можно справляться - не игнорировать ее, а в какой-то мере допускать, терпеть. Существовать. На память пришли далекие слова его отца, что иногда это было самой большой победой - просто существовать. Тогда он отклонил их – теперь же… понял. Понял, что триумфом могла быть способность просто остаться в своем уме еще один день.
От попытки сконцентрироваться болела голова – от одной лишь попытки следить за проходящими часами, чтобы как-то отметить время.
Или это было из-за наркотиков, которые подавляли его, но не давали отдыха. Люк смутно помнил свои мысли по этому поводу - помнил, что у Палпатина был наркотик, который самовоспроизводился, несмотря на применение Силы против него. Это было нормально? Ему было все равно. Его больше не волновал этот факт. Не волновало, что думает Палпатин. Разве это важно?
Он посмотрел на старика, на понукающую, довольную улыбку на бескровных губах, на победный блеск в злобных желтых глазах, и понял, что Палпатин слушает его мысли. Но разве это важно?
Все это больше не волновало его.
Ему было все равно, что он сидел сгорбленный на грязном полу, привалившись спиной к стене… как иронично…
Люк помнил, что это было важно для него когда-то. Это казалось настолько важным, что он выпрямлялся. Теперь он не мог вспомнить, почему. Теперь он просто неуклюже сидел на полу - потому что это было не важно.