В родном углу

Лейкин Николай Александрович

Книжкекъ журналовъ онъ къ Раис все-таки не посылалъ. а самъ мучился неизвстностью: измнились ея отношенія къ нему или нтъ? Но видть ему ее очень хотлось. Къ священнику онъ почему-то считалъ хать неудобнымъ, а такъ какъ онъ нсколько разъ заставалъ ее у Ивановыхъ, то посл завтрака онъ веллъ заложить лошадь и похалъ къ учителю, въ надежд и теперь встртить ее тамъ.

Ивановыхъ, однако; онъ дома не засталъ, не засталъ и Хоботовой. Его встртила рябая работница.

— Укатили! — сказала она и махнула рукой.

— Куда? — спросилъ Сухумовъ.

— Въ гости. Знамо

дло, святки справляютъ, такъ все теперь по гостямъ… Въ Смертино похали къ косматому учителю. И наша стриженая туда похала и поповская племянница похала съ ними. На двухъ подводахъ ухали.

— Далеко это? — поинтересовался Сухумовъ, негодовавшій въ душ, что никого не засталъ.

— Смертинскій-то учитель? Да кто говоритъ двнадцать верстъ, кто говоритъ восемь. Теперь болотомъ здятъ, такъ ближе.

«Ну, какая-же тутъ обида за дерзкій поцлуй, коли по гостямъ здитъ! Стало быть, не обидлась», разсуждалъ Сухумовъ, отправляясь домой… Но отчего она предпочла поздку въ Смертино свиданію со мной? Кокетство это, что-ли? Помучить меня хочетъ разв? — задавалъ онъ себ вопросы.

Домой къ себ онъ пріхалъ какъ въ пустыню. Никогда ему не было такъ скучно дома съ перваго дня поселенія въ деревн, какъ сегодня. Словоохотливая жена хромого повара Феклиста, Ульяна, которая теперь была приглашена на должность ключницы и горничной, прибирала что-то въ буфет въ столовой. Когда Сухумовъ заглянулъ туда, она сказала ему привтливо:

— Недолго-же вы, баринъ, гулять изволили, а погода сегодня такая чудесная. Впрочемъ, компаніи-то вамъ здсь совсмъ нтъ, скучно вамъ, — прибавила она.

Сухумовъ промолчалъ.

— И сегодня одни за обдомъ кушать будете? Одинъ приборъ поставить? — спросила она.

— Вы-же вдь видите, что я одинъ… и понимаете, что мн ждать некого, — рзко отвтилъ ей Сухумовъ и ему показалось, что она какъ-бы подсмивалась надъ нимъ этими вопросами.

Онъ прошелъ въ кабинетъ. Камердинеръ Поліевктъ слдовалъ за нимъ по пятамъ.

— Можетъ быть, сапожки снять желаете и туфельки надть? — приставалъ онъ къ нему.

— Зачмъ? Съ какой стати? Ты вдь знаешь, что передъ обдомъ мн придется на двор моціонъ длать, стало-быть, снова переодваться въ сапоги? — опять также раздраженно сказалъ ему Сухумовъ. — Затопи каминъ и дай мн мой пиджакъ.

Онъ сбросилъ съ себя визитку, въ которой здилъ къ учителю и надлъ гороховаго цвта охотничьяго покроя пиджакъ, который носилъ всегда дома.

Каминъ запылалъ. Сухумовъ развернулъ первую попавшуюся книгу и подслъ къ нему въ кресл, приготовляясь читать, хотя читать ему вовсе не хотлось. Онъ обвелъ взоромъ стны своего обширнаго кабинета и съ грустью сказалъ вслухъ:

— Пустыня!

Раздались шаги. Вошелъ садовникъ, молодой парень съ корзиной цвтовъ, поклонился барину и сталъ ставить на подоконники горшки съ распустившимися гіацинтами.

— Новинку вашему высокородію принесъ… Къ Рождеству-то и къ Новому году не удалось выгнать, солнца мало было. А вотъ теперь — пожалуйте… Воспареніе запаха обширное.

— Спасибо, спасибо, — проговорилъ Сухумовъ и поднялся посмотрть и понюхать гіацинты.

— Ну, къ чему это

все, если я совершенно одинъ? Для чего эти цвты въ моемъ одиночеств? — спросилъ онъ самъ себя вслухъ, горько усмхнувшись, и почувствовалъ, что горловая спазма сжала его гортанные хрящи.

Онъ отошелъ отъ подоконника къ письменному столу, задумался, затмъ стукнулъ кулакомъ по столу и воскликнулъ:

— Жениться надо! Иначе это не жизнь, а одиночное заключеніе!

XXXVII

Слдующимъ днемъ было воскресенье. Приходился канунъ Крещенскаго сочельника. Сухумовъ все еще не видлся съ Раисой съ кануна Новаго года. Тоска на него напала ужасная.

Онъ буквально не находилъ себ мста. Ему не читалось, ничего не хотлось длать. Сеансы моціона не исполнялись имъ и у него даже пропалъ аппетитъ. Онъ тосковалъ о Раис, а къ священнику хать считалъ почему-то неудобнымъ и все ждалъ ее къ себ.

«Сердится, сердится, — повторялъ онъ про себя съ грустью. — Теперь ужъ, можетъ быть, я встрчу отъ нея и враждебныя ко мн отношенія».

У Сухумова появились даже неврастеническіе припадки, совсмъ было уже исчезнувшіе. Вчера онъ рано легъ спать, но долго не могъ заснуть. Началось сердцебіеніе и онъ, не взирая на запретъ доктора, прибгнулъ къ пріему валерьяновыхъ капель съ экстрактомъ ландышей, дабы успокоить себя.

Утромъ въ воскресенье онъ ршилъ на нейтральной почв увидться съ Раисой и похалъ въ церковь къ обдн. Разсчитывая, что она поетъ на клирос въ хор учениковъ учителя Иванова, онъ протискался сквозь толпу мужиковъ, невыносимо пахнувшихъ полушубками и прогорклымъ масломъ, которымъ были смазаны ихъ головы, и всталъ передъ самыми царскими вратами, заглядывая на клиросъ, но Раисы на клирос не было.

«Опять незадача! — проскрежеталъ онъ зубами. — Больна она, что-ли?»

Сухумовъ пріхалъ къ концу обдни. Отецъ Рафаилъ, завидя его изъ алтаря, тотчасъ-же выслалъ ему большую просфору со сторожемъ. Принявъ просфору, Сухумовъ далъ ему нсколько мелочи на чай и спросилъ:

— А матушки Настасьи Сергвны здсь въ церкви нтъ?

— Въ своемъ излюбленномъ уголк стоять изволятъ, около свчной выручки, — почтительно отвчалъ сторожъ.

— А Раиса Петровна?

— Племянницы нтъ-съ. Племянница не пожаловала.

— Больна она?

— Не слыхать было, чтобы больны. Нтъ-съ… Вчера вечеромъ он къ учителю ходили. Я видлъ.

«Прозвалъ, ворона! Вотъ когда надо было мн къ учителю-то създитъ, а я дома сидлъ и мучился», — выбранилъ Сухумовъ себя мысленно, постоялъ еще минуты три въ церкви и тотчасъ-же ухалъ домой.

«Господи, хотя-бы докторъ явился, хоть-бы дуракъ учитель Ивановъ пришелъ! Все-таки мн не было-бы такъ тяжело», — думалъ онъ, садясь за столъ завтракать.

Посл завтрака, чтобы хоть сколько-нибудь разсяться, онъ ршилъ създить къ предсдателю уздной земской управы Родимцеву съ визитомъ и познакомиться, для чего веллъ приготовить лошадей. Лошади были совсмъ уже готовы и позвякивали бубенчиками около крыльца, какъ въ спальню къ Сухумову вошелъ старикъ-камердинеръ и доложилъ, улыбаясь: