В родном углу
Шрифт:
Часы стали куковать двнадцать. Вс встали изъ-за стола и взяли стаканчики, которые уже усплъ налить докторъ шипучимъ виномъ, привезеннымъ Сухумовымъ. При первомъ удар часовъ Раиса тотчасъ-же взглянула на икону и перекрестилась. Ни примру послдовали и нкоторыя другія дамы. Учительница Хоботова говорила:
— А мн на Новый годъ выигрышъ вышелъ. Наврное выиграю на выигрышный билетъ что-нибудь.
— На билетъ отъ конки? — пискливо засмялся учитель Ивановъ.
— Зачмъ-же отъ конки? У меня есть билетъ настоящій, пополамъ съ братомъ, который служитъ
Вс чокались и поздравляли другъ друга съ Новымъ годомъ.
— Прежде всего здоровья и затмъ хорошую, тоже здоровую супругу, — желалъ докторъ Сухумову. — А остальное у васъ есть все…
— Спасибо. Съ Новымъ годомъ! Съ Новымъ счастьемъ! — отвчалъ тотъ.
— Новаго счастья не надо! Не свалилось-бы то, которое теперь есть… Я и моя Лукерьюшка не прихотливы, не требовательны… Ахъ, да… Хорошій микроскопъ надо, мой плохъ… Пожелайте мн на микроскопъ скопить.
— Съ Новымъ годомъ! — чокался съ Раисой Сухумовъ. — Пожелалъ-бы вамъ жениха хорошаго, но вдь это выйдетъ ужъ черезчуръ банально.
— Не надо, не надо мн жениха, — махнула та рукой. — Мсто въ церковно-приходской школ пожелайте.
Дамы при поздравленіи чмокались другъ съ другомъ.
— Вамъ чего, Иванъ Иванычъ, пожелать? — спрашивала докторша учителя.
— Новыя печи пускай земство въ училищ сдлаетъ. Вдь учить становится невозможно отъ холоду или угару.
— И полы новые, полы… — прибавила учительница Хоботова. — Снизу садитъ, какъ изъ подвала.
Докторша разливала по тарелкамъ пельмени и передавала гостямъ.
— Мн что-жъ никто ничего не пожелалъ? — спрашивалъ акцизный, наливая себ и учителю водки.
— Теб Владиміра четвертой степени. Ты чиновникъ! — крикнулъ ему черезъ столъ докторъ.
— Да ужъ пора-бы… Двадцать шестой годъ служу. За выслугу слдуетъ. Цыпъ, цыпъ, цыпъ! Ну-ка выпьемъ еще по рюмочк отравы-то, господинъ алкоголикъ, — подмигнулъ акцизный учителю Иванову.
Пельмени были превосходныя. Сухумовъ лъ ихъ съ большимъ аппетитомъ и говорилъ доктору:
— Честь и слава хозяйк. Я никогда не лъ ничего подобнаго… Вдь это блюдо особенное, мстное… Въ Петербург у насъ его ни за какія деньги не достанешь. У насъ въ Петербург нынче совсмъ нтъ хорошихъ русскихъ трактировъ. Вс хорошіе рестораны въ рукахъ французовъ. Разв въ Москв… Но и въ Москв мн никогда не приходило въ голову спрашивать пельмени.
— О, она у меня насчетъ стряпни великая мастерица! — похвастался женой докторъ. — Нужды нтъ, что на кулинарныхъ курсахъ не была.
— Гд-же вы такъ научились, Лукерья Савишна? — интересовался Сухумовъ.
— О, куда, куда меня судьба не бросала! Была и экономкой у помщика… приходилось и къ поварамъ присматриваться. А когда ребятишекъ-то отъ цынги мы подкармливали, такъ мн и кухаркой пришлось мсяцъ быть и звали меня кашеваршей. Дв должности: какъ фельдшерица за врача отвчала и сама стряпала. Охъ, какія тогда были времена! Людей настоящихъ на это дло было мало — ну, мы сами и работали и въ пяло и въ мяло, какъ говорится.
— Книжку поваренную хорошую
Поданъ былъ гусь. Хлопнула вторая бутылка шипучки. Вс выпили еще по стаканчику. Акцизный и учитель по прежнему тяготли къ водк. Акцизный былъ ужъ совсмъ пьянъ и покраснлъ вдвое. Передъ гусемъ онъ поднялся изъ-за стола и сталъ провозглашать хозяевамъ дома его многая лта. Многая лта вс подхватили хоромъ. Учитель дирижировалъ вилкой. Сухумовъ, опасаясь за свой желудокъ, боялся сначала сть гуся ночью, а сть хотлось. Онъ спросилъ доктора.
— Хронически питаться такими блюдами, разумется, вамъ вредно, а разъ-то одинъ, да къ тому предстоитъ еще часовая дорога домой на свжемъ морозномъ воздух… Кушайте на здоровье! Никакую свжую ду хорошо проваренную или прожаренную я не считаю за вредную… Сырого, птомаиннаго, съ зародышами глистовъ — вотъ чего надо остерегаться. А тамъ, гд пища температуру въ восемьдесятъ слишкомъ градусовъ выдержала — все обеззаражено! Благословляю. Не шьте только кислой капусты — газы развиваетъ.
И Сухумовъ началъ кушать гуся.
А учитель Ивановъ въ это время, перемигнувшись съ женой и съ Раисой, встали изъ-за стола и запли «Да исправится молитва моя». Тріо было хорошее. У Раисы былъ прекрасный контръ-альтъ. Пніе выходило стройное. Сухумовъ умилялся на Раису.
Около двухъ часовъ ночи гости распростились съ хозяевами и стали узжать домой.
XXXIV
Сухумовъ былъ въ восторг отъ встрчи Новаго года въ семь доктора. Никогда еще не приходилось ему встрчать Новый годъ въ такомъ обществ.
«Какая простота! Какая естественность! — говорилъ онъ себ мысленно. — Какіе прекрасные цлостные люди! Все отъ души… Ничего искусственнаго… И доктора жена — Лукеръя Савишна, не скрывающая своего происхожденія изъ крестьянской среды, безъ всякой рисовки вспоминающая свои тяжелые черные труды на помощь голодающимъ… Какая это прелесть! Многія-ли стали-бы это вспоминать, разсказывать при мн, напримръ, человк „знающемъ ихъ какихъ-нибудь два мсяца? Всякая другая бывшая крестьянка, вышедшая замужъ за доктора, за чиновника, старалась бы все это скрыть…“
И Сухумовъ сіялъ отъ удовольствія. Глаза его заблистали прежнимъ здоровымъ блескомъ, на щекахъ выступилъ румянецъ, котораго давно уже не было.
«Восторгъ, восторгъ одинъ!» — повторялъ онъ мысленно, прощаясь съ докторомъ и его женой, усаживаясь въ сани вмст съ Раисой, подбиравшей свои юбки, окутывавшей ноги платкомъ и съ веселымъ смхомъ кричавшей доктору:
— Прощайте! Прощайте! Прізжайте къ намъ кушать заливного поросенка! Дяденька за христославленье въ приход съ четырехъ дворовъ поросятъ получилъ.