В родном углу
Шрифт:
И тутъ Сухумову вспомнились прежнія встрчи Новаго года у покойной матери въ Ницц, у ней-же въ Париж, когда онъ вступалъ въ юношескій возрастъ: чопорность, притворство, слова, смысла которыхъ никто не чувствовалъ, ложь обстановки, угощеніе, взятое въ долгъ. Припомнилась и встрча Новаго года въ Петербург, у вдовы-тетки, урожденной княжны. Тутъ лжи и чопорности было еще больше. Къ ней прізжали только за полъ-часа до ужина изъ театра безсемейные, одинокіе или вдовые люди, чтобы поздравить ее, чокнуться съ ней бокаломъ шампанскаго и исчезнуть сейчасъ-же
«Ложь, ложь… Какая это ложь была, какъ я теперь припоминаю! Какая дланность! Все показное, все искусственное!» — негодовалъ онъ мысленно.
Онъ вспоминалъ о себ, онъ самъ былъ тогда весь проникнутъ ложью, вспоминалъ, что, не довольствуясь встрчей Новаго года у тетки, сейчасъ-же выскакивалъ въ половин ужина изъ-за стола и летлъ, чтобы застать конецъ ужина у какой-нибудь другой вліятельной дамы и принести ей поздравленіе.
Но негодованіе Сухумова тотчасъ-же прошло, когда онъ обернулся къ сидвшей рядомъ съ нимъ въ саняхъ Раис. Бойко бжали лошади по хорошей снжной дорог. Полозья саней поскрипывали. Сухумову порошило въ лицо. Раиса взглянула на него однимъ глазомъ изъ-за платка и спросила:
— Что это вы задумались? Или дремлется?
— Прелесть моя, я любуюсь вами! Я въ восторг отъ васъ! — воскликнулъ Сухумовъ и самъ испугался своего восклицанія.
— А это ужъ совсмъ нехорошо… Зачмъ такія слова? Говорите лучше что-нибудь другое… Говорите правду… — пробормотала она стыдливо.
— Я правду и говорю, Раиса Петровна. Эта правда вырвалась у меня изъ глубины души, — говорилъ Сухумовъ съ жаромъ, но вспомнивъ, что на козлахъ сидитъ работникъ, который слушаетъ его рчи, понизилъ голосъ и сталъ шептать ей:- Знаете, что я вамъ скажу? И эти слова будутъ искренней правдой. Встрча съ вами здсь въ деревн прямо оживила меня, изнемогавшаго отъ моихъ физическихъ и… нравственныхъ недуговъ. Я пріхалъ сюда совсмъ никуда негоднымъ, расшатаннымъ человкомъ, а теперь я ожилъ! Я живъ!
Раиса сидла, опустя голову, и тихо отвчала:
— Не я васъ оживила, а докторъ Нектарій Романычъ. Ему и будьте благодарны.
— Нтъ, вы! Вы! Ваша прелестная, неиспорченная натура, дышащая правдой! — опять воскликнулъ Сухумовъ, не удержавшись, опять спохватился и тихо прибавилъ: — Доктору слава, но и вамъ спасибо, явившейся мн здсь ангеломъ-цлителемъ.
Онъ схватилъ ея руку въ шерстяной вязаной перчатк и жалъ ее. Она не отнимала руки и шептала:
— Говорить можете, но только это все напрасно…
А морозная пыль, вылетавшая изъ-подъ ногъ лошадей, такъ и забрасывала ихъ.
— Приходите ко мн, приходите почаще, и вы совсмъ оживите меня, укрпите меня въ моемъ нравственномъ и физическомъ здоровь, - говорилъ Сухумовъ Раис. — Намъ нужно чаще видться, чаще… Вдь мы будемъ видться чаще?
— Да отчего-же… Конечно, вамъ скучно одному… Я понимаю васъ… — бормотала Раиса. — Да приходите и къ намъ почаще… Дяденька сколько разъ вспоминалъ…
— Ахъ, да… Въ самомъ дл, вдь мы не разыграли преферансъ, который начали при моемъ первомъ визит къ вамъ съ докторомъ, — вспомнилъ Сухумовъ. — Но я боюсь стснить васъ всхъ, — вотъ отчего я и хожу къ вамъ рдко. А вы, Раиса… вы дло другое… Если вы считаете неудобнымъ приходить ко мн одной — ну, приходите съ Ивановой, приходите съ Хоботовой… Тащите вашего дядю…
— Ну, хорошо, хорошо. Мн въ самомъ дл васъ жалко, что вы совсмъ… какъ есть… одинокій человкъ, — сказала она. — Никого, никого у васъ, кром старика-камердинера… А онъ такой страшный у васъ.
— Это только видъ у него такой суровый, а онъ добрый, преданный человкъ. А вы приходите почаще, хорошая моя, правдивая моя…
— Что это какъ вы упрашиваете! Мн даже совстно слушать. Я вдь сказала вамъ, что буду приходить, но приходите и вы… Если тетка занята, вы не обращайте на нее вниманія, когда придете. Она всегда занята… Дти, стряпня да и хозяйство… У насъ только слава, что кухарка есть… А какая она кухарка? Я тоже ей помогаю во всемъ, но я стряпать не умю, какъ отецъ Рафаилъ любитъ. Хотлъ онъ мн выписать повареную книгу, чтобы я по повареной книг… но только сбирается. У васъ нтъ повареной книги въ библіотек? — спросила Раиса.
— Очень можетъ быть, что и есть у бабушки въ библіотечныхъ шкапахъ… Наврное даже есть… Приходите поискать. Приходите завтра-же… — говорилъ Сухумовъ. — Завтра, очень можетъ быть, привезутъ съ почты какой-нибудь одинъ изъ толстыхъ журналовъ, на которые я для васъ подписался.
— Да вдь не для меня одной, а для всхъ… И для другихъ… — возразила Раиса.
— Для васъ… только для васъ… Все остальное для меня… обстановка и ничего больше.
— Ну, какъ-же для меня одной… Говорите о правд, а сами что?.. Мн даже совстно слушать отъ васъ такіе комплименты… Вдь это называется — комплименты…
— Раиса Петровна! Это не комплименты, а правда… чистйшая правда! Клянусь вамъ, что правда! — воскликнулъ Сухумовъ, забывъ о прислушивавшемся къ ихъ рчамъ возниц.
— Странно, что вы считаете меня за такую особенную, если это правда. А я самая обыкновенная.
— Богъ ты мой, да вотъ за это-то вы мн и нравитесь, что вы самая обыкновенная! Безъ прикрасъ. Обыкновенная, безъискусственная, цльная натура!
— Ахъ, какія похвалы! Даже слушать совстно! — тихо бормотала Раиса, а сама рдла отъ удовольствія.
Онъ опять взялъ ея руку въ шерстяной перчатк и долго держалъ въ своей рук. Она не отнимала руки, но говорила:
— Послушайте… Зачмъ это вы?.. Такъ не надо, такъ нехорошо.
Вотъ и Сухумовка. При свт звздъ обозначились темные силуэты церковныхъ главъ. Възжали на церковную площадь. Вотъ и фонарь, горящій на воротахъ постоялаго двора лавочника Неумытова. Сейчасъ будетъ училище. Сухумовъ и Раиса пріхали раньше семьи учителя. Черезъ площадь виднлся домъ причта и въ окн мелькалъ маленькій огонекъ.