В раю

Хейзе Пауль

Чтобы не просмотреть чего-нибудь, Анжелика надела очки, которые, нельзя сказать чтобы очень ее украшали; кофточка, о левый рукав которой она постоянно обтирала кисть, в пылу работы расстегнулась и, вместе с длинной копьеобразной палкой и палитрой в виде щита, придавала доброму и скромному лицу художницы такой воинственный вид, как будто дело шло об освобождении заколдованной принцессы, сидевшей тоже необыкновенно смирно, напротив ее в кресле. Думала ли Юлия о чем-нибудь особенном или, как все люди, с которых снимают портрет, сидела так просто себе тоскливо, без определенной мысли, угадать было трудно.

На этот раз она была необыкновенно хороша. На ней было черное прозрачное платье, сквозь которое виднелась белая шея. Анжелика сама распорядилась костюмом, чтобы сосредоточить на лице все освещение; прическа,

выказывавшая весь контур головы, так как почти все волосы были распущены сзади, и только несколько локонов лежали на плечах, была также изобретена художницей. Теперь же, при ровном правильном освещении, матовая белизна тела и нежные белокурые волосы чудно сливались в одно целое, а глаза горели так ярко и вместе с тем так кротко из-под длинных ресниц, что можно было совершенно понять Анжелику, утверждавшую, что с такой модели, собственно говоря, нельзя было рисовать, так как состязаться с такими красками могли только разве золото, жемчуг и сапфир.

Тем не менее первый цвет молодости уже прошел. Вглядевшись хорошенько, можно было заметить там и сям морщинку, резкую черту; спокойные движения благородной фигуры не оставляли также ни малейшего сомнения в том, что улетели уже те года, когда девушка, как птичка, порхая взад и вперед и постоянно щебеча, стремится вдаль, озираясь с любопытством, нет ли где поблизости охотника или птицелова. Даже трудно было себе представить, чтобы эта спокойная прелестная девушка могла шалить, будучи подростком. Когда же она начинала говорить и в особенности когда начинала смеяться, выразительное лицо ее вдруг освещалось юношеской радостью, немного близорукие глазки слегка суживались и принимали шаловливое выражение; один только правильный ротик неизменно сохранял выражение сознательной твердости. «Лицо ваше дано вам Богом, — сказала при первом же сеансе Анжелика, — только один рот создан вами самими».

Ей хотелось начать с незнакомкой разговор о прежней ее судьбе и жизни; но, вместо всякого ответа, этот самый ротик улыбнулся только самым многозначительным и таинственным образом.

Анжелика была девушка с тонким чутьем. Она, конечно, жаждала узнать что-нибудь о прошедшем своей очаровательной находки, но, после первой своей неудачной попытки, была слишком горда для того, чтобы напрашиваться на доверие, в котором ей отказывали.

Она, впрочем, сегодня была вполне награждена за свою скромность, потому что Юлия неожиданно открыла ротик и сказала со вздохом:

— Вы, Анжелика, одна из счастливейших женщин, каких я когда-либо знала.

— Гм! — процедила сквозь зубы художница. — Отчего это вам так кажется?

— Потому, что вы не только свободны, но умеете еще, кроме того, и пользоваться своей свободой.

— Ах, если бы вашими устами да мед пить. Неужели, милая Юлия, вы серьезно думаете, что рисованье цветов, плодов и попытки еще произвести на полотне подобие Божье могут принести мне сознание, что я действительно недаром живу на свете? Дорогой друг, то, что вы называете моим счастьем, в сущности, только так называемое немецкое счастье, счастье, заключающееся в отсутствии большего несчастия, так сказать, нечто вроде суррогата настоящего истинного счастья: у меня его, правда, хватит для того, чтобы не умереть с голоду, но все же далеко не достаточно, чтобы быть сытой. Прошу, подвиньтесь крошечку вправо: хочу попробовать, не удастся ли сделать на висках волосы.

Не окончив фразы, она с жаром принялась за рисованье.

— Я понимаю, — продолжала Юлия, — что, в сущности, не бывает минуты, когда человек был бы совершенно доволен, когда бы он, придя на вершину горы и оглянувшись кругом, сказал: выше идти нельзя, разве только на облака. Но ведь вы любите ваше искусство и можете целый день, даже всю вашу жизнь, заниматься тем, что любите.

— Да, если бы я знала, что искусство также любит меня! Видите ли, тут и сидит крючок, дьявольский крючок, как сказал бы господин Розанчик. Неужели вы думаете, что человек действительно чувствует призвание к искусству, — я говорю о божественном искусстве, — если не раз у него висело на волоске решение никогда более не браться за кисть?

— Вы хотели навсегда отказаться от живописи?

— Да, не раз приходило мне в голову вместо кисти взяться за обыкновенную кухонную ложку или что-либо подобное из обыденных

хозяйственных принадлежностей! Что вы так недоверчиво смотрите на меня? Неужели вы думаете, что я всю жизнь была некрасивой старой девушкой? И мне было тоже семнадцать лет, и я тоже была недурна, хотя, конечно, далеко не так хороша собой, как та особа, что сидит тут передо мною: во всем моем лице не было ни форм, ни стиля, а просто какая-то приятная beaute du diable.^[9] Если доверять фактическим доказательствам — целому архиву сонетов, букетов и других разных нежных приношений, которые я теперь, впрочем, сожгла, — то я была миленькая, аппетитная девушка, не хуже многих других. Остроумия у меня было достаточно, в глазах выражалась доброта, и нищей я тоже не была, — а потому женихов было не искать стать. Нет, моя дорогая, мне было из чего выбрать, и если я теперь не понимаю хорошенько, почему предпочла «его» всем другим, то тогда я понимала это отлично. Мне, как сквозь сон, помнится, как я была счастлива, влюблена и весела. Если бы все шло своим чередом, вероятно, я до сих пор так бы и осталась влюбленной и счастливой; как прежде верность, надо заметить, главный мой недостаток, хотя может быть и не такой веселый. Судьба решила иначе. Жених мой, купаясь, простудился: не правда ли, какое глупое несчастье! Я от ужаса и горя заболела горячкой; а встав с постели, уже несколько потеряла свою beaute du diable. Первые годы затем провела я во вдовьих слезах, а когда слезы мало-помалу осушились, я оказалась некрасивой, отцветшей девой; конечно, сердце у меня только лишь собиралось распускаться, но в нем никто из мужчин, по-видимому, не нуждался. В то же время мы потеряли наше небольшое состояние, и мне пришлось взяться за какую-нибудь работу. Конечно, тогда было большим «счастьем», что я еще в школе прилежно сидела за рисованием и красками. Неужели вы думаете, дорогая моя фрейлейн, что дело, за которое взялись по нужде, может сделать человека счастливым?

— Почему же нет, если к этому, как было и с вами, прибавить еще немного счастья? Вы посетили Италию вместе с милой нежной дамой, о которой вы мне говорили так много хорошего, и благодаря средствам, оставленным вам подругой вашей матери, можете теперь заниматься на свободе вашим искусством, здесь, в этом прелестном городе, рядом с друзьями и товарищами, которые вас любят и уважают. Неужто всего этого для вас еще мало?

— Конечно, пожалуй, даже и очень много, но все-таки же я шепну вам на ухо кое-что, что должно будет остаться между нами. Я скорее вырвала бы себе язык и не сказала бы этого никому на свете; от вас же скрывать не хочу, потому что безумно люблю вас, и вы можете потребовать от меня всякую, какую угодно жертву; если бы я была так же знаменита, как моя тезка, или даже если б я была вполне довольна собой как художница, тем не менее все это счастье художницы я с радостью отдала бы за самое повседневное, дюжинное счастье: за хорошего мужа, даже если б он был и не особенно умен, и за парочку детей, хотя бы надоедливых шалунов и сорванцов. Теперь вы знаете все и можете, если хотите, смеяться над тем, что я наивно выдала вам тайну, которую наш брат так тщательно скрывает.

— И вы были бы отличной женой, — сказала задумчиво Юлия. — Вы такая добрая, такая гуманная: вы сделали бы своего мужа счастливым. Я… когда я сравниваю себя с вами… да не лучше ли нам говорить друг другу ты? У меня был тяжелый опыт с разными подругами на ты, вот потому-то я и предложила тебе это так поздно… только все же, оставь меня хоть в живых… не души меня так… Если бы я тебя знала раньше!… Впрочем, еще, может быть, ты, узнав меня покороче…

Художница бросила палитру и палку и порывисто кинулась обнимать свою обожаемую подругу, которая наконец-таки совершенно неожиданно ответила на ее привязанность.

— Если я буду сто лет знать тебя, то буду только в сто раз больше тебя любить! — вскричала она, стоя на коленях перед Юлией, обхватив ее руками и сквозь очки смотря на прелестное лицо, что все, взятое вместе, представляло хотя и трогательную, но довольно смешную картину.

— Нет, — серьезно отвечала ей Юлия, — ты, право, меня еще не знаешь. Представь себе, что я лишилась того счастья, к которому ты до сих пор стремишься, по собственной своей вине, именно потому, что была, как говорили лучшие подруги моей юности, бессердечной девушкой?