В раю

Хейзе Пауль

— Но если бы я, к счастью, не подъехал…

— Вы думаете, я не ушла бы от них и без вашей помощи? Я бегаю как ветер. Вы меня и на лошади-то не догоните.

— Ну, это мы увидим, колдунья! Если не хотите добровольно…

Он наклонился к девушке и хотел поймать ее за волосы. Но хитрая плутовка так завертелась, что волосы выскользнули у него из рук; пользуясь этим, Ценз перепрыгнула через канавку, и не успел Феликс опомниться, как девушка понеслась уже как вихрь по полю, где и пропала из виду.

Лошадь, испуганная этой неожиданностью,

заставила всадника обратить на себя исключительное внимание. Усмирив ее, барон со смехом пустился за девушкой, но увидел, что ее и след простыл. Он кликнул ее по имени и просил показаться, обещая, что больше трогать не будет. Когда, уже отказавшись от надежды видеть ее снова, барон сердито повернул лошадь свою назад, он услышал смех как раз около себя, за небольшой грудой камней, на которую он сперва не обращал внимания. Из-за этой груды камней поднялась девушка и смело подошла к нему.

— Вот видите, вы ни за что бы меня не поймали, если бы я сама не захотела, — сказала она. — Поезжайте теперь спокойно домой, я уже сама найду дорогу.

— Настоящая ты колдунья! — смеясь, вскричал Феликс. — Я вижу, что тебя не испугаешь: скорее уж ты сама напугаешь всякого. Послушай-ка, Ценз, так как нам пришлось встретиться с тобою, так скажи уж мне: зачем не хочешь ты приходить к господину Янсену?

Вопрос ее, очевидно, смутил. Она повернулась на каблуках и сердито сказала, приглаживая свои растрепавшиеся волосы:

— А вам на что? Что вам до меня за дело? Я могу поступать, как хочу.

— Конечно, Ценз. Но было бы хорошо, если бы ты одумалась и опять стала ходить. Я тоже художник и с удовольствием взял бы тебя моделью. Или если ты не хочешь более приходить в большую мастерскую, то у меня есть отдельная квартира, где ни одна человеческая душа не узнает, если ты ко мне придешь… Ничего дурного, конечно, с тобой не случится, а я подарю тебе что-нибудь хорошее и сделаю для тебя все, что угодно.

Пока он говорил, она все время качала головой. Выражение лица нельзя было видеть, так как она наклонила подбородок к самой груди. Когда Феликс кончил, девушка вдруг взглянула на него и, завязывая узлом свои волосы, с улыбкою сказала:

— Мне хотелось бы сесть на лошадь и шибко-шибко на ней покататься.

— Ну, это еще немного! — со смехом возразил барон. — Садись, поставь ногу тверже в стремя!

Он снова наклонился к Ценз, взял ее за протянутую к нему руку и как перышко поднес девушку в седло, потом посадил ее перед собою и взял поводья. Она крепко охватила его за талию и так сильно прижалась, что на минуту у него захватило дыхание.

— Твердо ли ты сидишь? — спросил Феликс.

Она кивнула ему головой и тихонько захохотала. Тогда он стал ездить по кругу сначала тихо, потом все скорее и скорее, а она не шевелясь сидела перед ним на седле и плотно прижала лицо свое к его груди.

— Весело тебе или хочешь остановиться? — спросил он.

Она ничего не отвечала.

— Ну, что если бы, — сказал он, — я поехал так теперь с тобой в город

и остановился бы только у своего дома, тогда ведь волей-неволей тебе пришлось бы сделать все, что мне будет угодно? Теперь ты у меня в руках…

Он на минуту придержал лошадь, как будто хотел дать ей время усесться получше, как вдруг почувствовал, что руки девушки не сжимают более его грудь. Пользуясь остановкой, она соскользнула с седла и, тяжело дыша и поправляя свое платье, стояла уже подле него в поле.

— Очень благодарю вас, — сказала она, — мне было хорошо, но теперь довольно. Все остальное одни лишь глупости, и затем прощайте! Если хотите поймать меня, так ловите!

Она в один миг убежала и исчезла за ближайшими домами. Даже если бы ему серьезно хотелось догонять ее, то между домами и заборами, окружавшими поле, он не мог бы найти ее следа.

Прохожие видели расставание их в аллее. До слуха Феликса долетали разные шуточки, которых он отчасти не понимал. «Слава богу! — думал он в глубине души. — Если бы я сделал нечто подобное в моей дорогой родине, то уже завтра весь город только и говорил бы о моих похождениях, а здесь… здесь я человек, здесь я могу быть человеком. Да здравствует золотая свобода!»

Феликс поехал в город в более веселом расположении духа. Он как будто все еще чувствовал руки девушки, обвитые вокруг себя, и ее горячее дыхание у себя на лице. Кровь в нем разыгралась, и быстрая рысь, какой он ехал домой, не могла привести его в спокойное состояние. Он отдал взмыленную лошадь хозяину и пошел в Бирненштрассе, чтобы посидеть еще в общественном саду, съесть мороженого и помечтать.

Проходя опять мимо дома, в котором жила Юлия, барон внезапно остановился. Он увидел, что там, прислонясь к палисаднику и устремив глаза на освещенное окно нижнего этажа, стоял Янсен.

Феликс далеко обошел кругом и стал по другую сторону улицы, под тенью домов. С полчаса он смотрел на друга, не трогавшегося с места. Потом окно задернулось густой гардиной, вслед за тем наблюдатель оставил свой пост и медленно удалился.

Феликс не пошел за ним. Он не хотел следить за таившимся от него другом. Того, что он случайно узнал, было ему достаточно, хотя он не мог вывести из всего виденного никакого сколько-нибудь разумного заключения.

КНИГА ВТОРАЯ

ГЛАВА I

В мастерской Анжелики было так тихо, что сквозь тонкую стену, отделявшую ее от соседа, слышен был веселый писк его белых мышей. Это всегда было признаком, что хозяин их очень занят и ревностно работает кистью на поле битвы при Люцене.

Анжелика тоже была очень занята. Обыкновенно художница очень любила болтать, для того чтобы позирующие не засыпали; сегодня же она почти не открывала рта. Это был последний сеанс; последний удар кисти имеет такое же серьезное значение, как и первый: каждый штрих решает быть или не быть тени или оттенку.