В присутствии врага

Джордж Элизабет

Ив Боуин смотрела на него так, как смотрит ученый на исследуемый образец, который может дать ему какую-то эмпирическую информацию. Вызванная профессиональной необходимостью привычка сомневаться во всех, доверять только самой себе и не спускать глаз с готовых в любой момент нанести предательский удар «заднескамеечников», не подготовила ее к восприятию чьего-то доверия. Подозрительность, эта неотъемлемая черта политической жизни, одновременно отравляющая и спасающая ее, привела Ив Боуин к ее теперешнему положению, взяв в заложники не только ее карьеру,

но также, что самое ужасное, унеся жизнь ее ребенка. Линли ясно понимал, что эта же подозрительность в сочетании с ее враждебностью к мужчине, ставшим отцом ее ребенка, мешает ей сделать правильный шаг и помочь ему.

Линли не мог с этим смириться.

— Миссис Боуин, — произнес он. — Сегодня был звонок от похитителя. Он заявил, что убьет ребенка, если мистер Лаксфорд не исправит какие-то неверно изложенные факты этой истории. От вас не требуется верить мистеру Лаксфорду. Но я прошу вас поверить в то, что говорю вам я. Я слышал магнитофонную запись разговора. Она была сделана моим коллегой, находившимся в доме во время звонка.

— Это еще ничего не значит, — сказала Ив Боуин. Но это ее замечание прозвучало менее уверенно, чем предыдущие.

— Конечно, не значит. Существуют десятки хитрых способов фальсифицировать телефонный звонок. Но если хотя бы на мгновение предположить, что звонок был подлинным, хотите ли вы принять вторую смерть на свою душу?

— На моей душе нет и первой смерти. Я делала то, что должна была делать. Делала то, что было правильным. И я не несу ответственности. Он… — она кивнула в сторону Лаксфорда. Впервые за все время ее руки слегка задрожали. Заметив это, она уронила их на колени, где лежала газета. — Он… А не я… — Она судорожно сглотнула и, глядя в пространство, повторила еще раз: — Не я.

Линли ждал. Лаксфорд отвернулся от окна. Он начал было что-то говорить, но Линли бросил на него предупреждающий взгляд и покачал головой. За дверью его кабинета звонили телефоны и слышен был голос Дороти Харриман. А здесь, в стенах кабинета, он с затаенным дыханием мысленно повторял: «Ну же, давай. Черт возьми, решайся».

Она скомкала край газеты, поправила очки и начала читать.

Зазвонил телефон. Линли схватил трубку. Звонила секретарша сэра Дэвида Хиллера — когда может заместитель комиссара ожидать отчета по ведению расследования от своего подчиненного?

— Когда отчет будет написан, — буркнул Линли и бросил трубку.

Ив Боуин перешла к продолжению чтения статьи в середине газеты. Лаксфорд остался стоять на месте. Закончив читать, она какое-то время сидела, положив руку на газету. Ее голова была почти опушена, так что взгляд упирался в край стола Линли.

— Он сказал, я написал неправильно, — спокойным голосом произнес Лаксфорд. — И что я должен написать правильно к завтрашнему дню, или он убьет Лео. Но я не знаю, что нужно изменить.

— Ты написал правильно, — она все еще не смотрела в его сторону, и голос ее звучал приглушенно.

— Он что-нибудь упустил? — спросил Линли.

Она разгладила

рукой газету.

— Комната номер 710. Желтые обои. Акварель Миконоса на стене над кроватью. Мини-бар с очень плохим шампанским, поэтому мы выпили немного виски и весь джин, — она откашлялась. Но по-прежнему смотрела на край стола. — Дважды мы встречались и ужинали в ресторане. Один раз в заведении под названием «Ле Шато». Второй раз в итальянском ресторане «Сан Филиппо». Там был скрипач, который все время играл около нашего столика, пока ты не дал ему пять фунтов.

Лаксфорд, казалось, не в силах был отвести от нее глаз. На его лицо было больно смотреть.

Она продолжала:

— Мы всегда расставались задолго до завтрака. Из осторожности. А в последнее утро решили этого не делать. Все было кончено, но хотелось оттянуть момент расставания. Поэтому мы заказали еду в комнату. Ее принесли с опозданием, остывшую. Ты взял из вазы розу и… — она сняла очки и сложила их в руке.

— Ивелин, прости меня, — проговорил Лаксфорд.

Она подняла голову.

— Простить за что?

— Ты тогда сказала, что ничего от меня не хочешь. Что я тебе не нужен. Поэтому все, что я мог делать, это класть деньги в банк на ее имя. И я это делал каждый месяц, на ее собственный счет. Чтобы если я умру, если когда-нибудь ей будет нужно… — очевидно, он понял, каким неуместным и жалким был этот жест принятия на себя части ответственности сейчас, перед лицом бесконечности и чудовищности того, что произошло за последнюю неделю. — Я не знал. Я никогда не думал…

— Чего? — резко проговорила она. — Чего ты никогда не думал?

— Что та неделя, возможно, значила для тебя больше, чем я в то время предполагал.

— Она ничего для меня не значила. И ты сам ничего для меня не значил. Как ничего не значишь и сейчас.

— Конечно, — сказал Лаксфорд. — Я знаю. Конечно.

— Есть что-нибудь еще? — спросил Линли.

Она опять одела очки.

— Что ела я, что ел он. Сколько позиций в постели мы перепробовали. Какое это имеет значение? — она вернула газету Линли. — Больше ничего о той неделе в Блэкпуле, что могло бы представлять для кого-то интерес, я рассказать не могу, инспектор. Самое интересное уже опубликовано: почти неделю Ив Боуин трахалась с пролейбористским редактором этого мерзкого листка. А следующие одиннадцать лет лишь притворялась, что этого не было.

Линли вновь стал думать о Лаксфорде. Он анализировал слова похитителя, услышанные им в записи. Действительно, казалось, не остается ничего, что, будучи напечатанным, могло бы нанести еще больший удар по Ив Боуин. Из этого можно было сделать только один вывод, каким бы невероятным он не казался: действия похитителя никогда не были направлены против Ив Боуин.

Линли начал разбирать папки и отчеты на своем столе. На самом дне отыскал фотокопии первых записок похитителя. Оригиналы все еще находились в С-07, где проводилась долгая процедура снятия отпечатков пальцев с бумаги.