В погоне за счастьем

Кеннеди Дуглас

Теперь он жил здесь.

Или, по крайней мере, жил два дня в неделю. Еще два дня он официально был на выезде. Колесил по захолустьям Новой Англии (Уорсестер, Лоуэлл, Манчестер). Ездил на запад, в промышленные города Пенсильвании. Или на юг, в Филадельфию и Вашингтон. Время от времени я паковала свой «ремингтон» и сопровождала его в этих командировках (хотя снобистски предпочитала все-таки направление Вашингтон — Филадельфия). В пятницу вечером он возвращался домой, к Дороти и Чарли. И хотя в выходные он все-таки звонил мне (всегда из телефонной будки), до понедельника мы не виделись. Поначалу мне совсем

не нравились эти трехдневные разлуки. Но через месяц я начала ценить симметричность нашего расписания. Мне было очень хорошо с Джеком. Я обожала его компанию. Обожала его в постели. Я никогда не уставала от него. С ним я была счастлива.

Но со временем я полюбила и то ощущение личного пространства, что возвращалось ко мне в уик-энд. Как я уже успела осознать в период моего короткого замужества, по натуре я не была компанейским человеком. Даже с Джеком — мужчиной, от которого я была без ума. Какая-то частичка меня радовалась, когда он уезжал по пятницам, потому что это означало, что целых три дня моя жизнь будет принадлежать мне одной. Я могла передвигаться с удобной мне скоростью, следовать собственному расписанию, не подстраиваясь под чьи-то желания и нужды. Но вот наступал понедельник — и с шести вечера я начинала прислушиваться к топоту шагов за дверью, щелчку отпираемого замка (теперь у Джека был собственный ключ от моей квартиры).

Мне пришлось смириться с мыслью о том, что это действительно сделка. Потому что, в отличие от традиционного брака, наши отношения подчинялись строгому распорядку. Мы четко знали, когда можем (и не можем) видеться. Я никогда не звонила ему на работу. Я никогда не звонила ему домой. Он приходил ко мне по расписанию. При желании я могла расширить границы наших свиданий, сопровождая его в поездках. Наступала пятница, и он уже не принадлежал мне. Но, вместо того чтобы предаваться унынию и сокрушаться по поводу его отсутствия, я воспринимала это как своего рода подарок. Сделка во многом устраивала меня — и даже давала некоторые преимущества (в смысле личной свободы и самостоятельности), чего, как правило, лишены замужние женщины. Более того, я была освобождена от семейных дрязг и выяснения отношений. Негласное соглашение, которое заключили мы с Джеком, работало по очень простому принципу: никто не был главным. Никто не отвечал за хозяйство. Никто не выступал в роли нахлебника или бесправной домработницы. Мы были на равных.

Разумеется, не обходилось без ссор. Бывало и так, что пух и перья летели. Но со временем наши споры вышли из плоскости моральных сложностей моей усеченной жизни с Джеком. Ведь не зря я сказала ему в тот вечер в Олбани: как только романтика начинает вязнуть в бесконечных дискуссиях, на ней можно ставить крест.

Мы старались сглаживать острые углы. Естественно, я всегда расспрашивала о Дороти и Чарли. Каждый раз, когда речь заходила о сыне, во мне оживала горечь утраты, неизменно сопровождавшая мысли о моем несостоявшемся материнстве. Джек трепетно и с пониманием относился к этому и всегда переводил разговор на другую тему. Но я упорно задавала вопросы, повторяя, что хочу знать, как растет Чарли… тем более что сын был для Джека всем.

Месяца через три такого сосуществования до меня вдруг дошло, что чаще всего мы спорим из-за каких-то глобальных материй, вроде того, стоит ли нам защищать такое полицейское государство, как Южная Корея.

Послушай, — настаивал

Джек, — этот сукин сын, который правит Южной Кореей… как его…

Сигман Ри.

Точно… так вот, нет никаких сомнений в том, что Ри — настоящий диктатор. Но, по крайней мере, это нашдиктатор.

Вот, ты сам это признаешь. Мало того, он еще и тиран. И хотя я не испытываю ничего, кроме презрения к Сталину и его северокорейскому ставленнику, разве нам к лицу поддерживать тоталитарные режимы?

Слышалабы ты себя. Типичные вопли либералов Адлая Стивенсона…

А я и естьлиберал Адлая Стивенсона.

Что однозначно указывает на твой сентиментальныйвзгляд на мир. Надо учиться реальнойполитике. Как с ужасом признал Чемберлен, уступки — это путь в никуда.

О, умоляю, не надо агитировать меня за жесткую внешнюю политику. «Говори тихо, но держи в руках большую дубинку» — это было актуально при Тедди Рузвельте, но сегодня большие дубинки — не что иное, как атомные бомбы… и мне становится не по себе от этого.

Послушай, сила — это единственное, что понимает любой агрессор. Генерал Макартур прав; есди мы хотим завтра рахрешить корейский конфликт, надо дать попробовать и Северной Корее, и Китаю наших атомных бомб, а потом пусть Чан Кайши наводит там порядок.

Ну, слава богу, что в Белом доме сидит Гарри Трумэн, а не этот психопат Макартур…

Этот человек — герои воины.

Да, но он совершенно неуправляем.

Для коммунистов.

Я не коммунист.

Может, и нет… но учитывая, что у вас это семейное… — Он запнулся. — Извини, — поспешно произнес он. — Это было глупо.

Да. Очень глупо.

Прости меня.

При одном условии: ты больше никогда не поднимешь эту тему. Яжалею, что вообще рассказала тебе о легкой интрижке с этой партией, которая была у Эрика в далеком прошлом.

Я больше ни словом не обмолвлюсь об этом.

Обещаешь?

Клянусь.

Хорошо. Потому что я думаю, пора рассказать брату про нас.

Как, ты думаешь, он воспримет эту новость?

Я пожала плечами. Хотя и знала ответ на этот вопрос: без восторга.

В тот год я редко виделась с Эриком — и все из-за его занятости. Он сочинял репризы для шоу Марти Маннинга, разрабатывал новые идеи программ для Эн-би-си, проводил время с Ронни, вел все ту же богемную жизнь, и на меня его уже не хватало. Но все равно он оставался любящим и заботливым братом, звонил мне пару раз в неделю.

И вот, вскоре после того, как Джек перевез в мою квартиру кое-что из своих вещей, Эрик и Ронни преподнесли мне сюрприз, завалившись ко мне в воскресенье, часов в пять вечера. С порога Эрик объявил, что они намерены вытащить меня на аперитив в бар «Сент Реджис», в девять на ужин, а потом на вечеринку в «Блю Ноут».

Отлично, — сказала я. — Сейчас только возьму пальто.

Эрик и Ронни обменялись удивленными взглядами.

Ты хочешь сказать, что не позволишь нам войти? — спросив Эрик.

Конечно, входите, — нервно произнесла я. — Но какой смысл, если мы сейчас же уходим?

Эрик подозрительно уставился на меня:

Эс, кто там у тебя, черт возьми?

Никого. С чего ты решил, что у меня кто-то…

Вот и хорошо, — сказал Эрик, — тогда мы зайдем, погреемся, пока ты одеваешься.