Узы
Шрифт:
Я сжал челюсти так, что удивился, как зуб не треснул. Если бы у меня был ребенок, часть моей крови и души, и он оказался бы в больнице, я бы не ждал следующего дня. Я бы не сказал, что занят. Я бы сел за руль, на поезд, автобус, лодку — хоть автостопом поехал бы, лишь бы добраться. Черт, даже сейчас, если бы Аннализа попала в больницу, а я был бы на другом конце света, я знаю, что начал бы путь к ней.
— Мне жаль, — сказал я.
Понимал, что она не признается, как сильно тогда была задетa безразличием родителей. Она годами училась делать вид, что
— Аша пришла ко мне. Ей не нужно было этого делать. Это не входило в ее обязанности, но…
— Но она заботилась о тебе, — перебил я. Чертовая няня заботилась о ней больше, чем родные родители.
— Я просто чувствовала себя такой одинокой. Телевизор не отвлекал, уснуть не могла. Чувствовала себя малышкой, которая звонит, потому что ей грустно и нужны объятия. И когда она появилась около полуночи, с собранными волосами под шелковым платком и в пижаме под курткой, я почувствовала себя такой виноватой, что она приехала только ради меня.
— Аннализа… — Я поднялся с края дивана и подошел к ней. Не решился сесть у изголовья — знаю себя: выдерну подушку и брошу куда-нибудь, заставлю положить голову на мои колени. Обниму и не захочу отпускать.
Я сел рядом, положил руку ей на плечо. Она смотрела на меня снизу вверх, ее обычно сияющие глаза блестели от слез. Я мягко улыбнулся.
— Ты не была виновата. Ты была ребенком, которому нужны были родители, а они подвели.
Одна-единственная слеза скатилась, и прежде чем она успела стереть ее, я провел большим пальцем по скуле, убирая каплю.
— Думаю, ты чертовски сильная, раз справилась с таким, — тихо сказал я, оставив ладонь на ее лице и слегка поглаживая щеку, готовый поймать любую новую слезу. — Ты когда-нибудь говорила родителям, как тебе тогда было больно? Что хотела, чтобы они были рядом?
Сквозь слезы она усмехнулась, выдохнув горькую улыбку.
— Люди не меняются, Колт. Только если сами захотят. Я могла бы кричать и плакать до посинения — это бы ничего не изменило, так зачем тратить силы? Я была ребенком и не должна была выпрашивать помощь.
У меня сводит живот, и я почти сгибаюсь пополам от ее слов. Именно так я всегда думал о своей семье. Вот почему я никогда не умолял отца оставить меня в покое, ведь в глубине души знал, что это ничего не изменит.
Он причинял мне боль потому, что в нем была эта извращенная часть, которой это нравилось. Он не изменился бы только потому, что я попросил. Такое должно идти из самой глубины души, а я знал, что этого не случится.
— Ты веришь, что у каждой тучи есть светлая сторона? — спрашивает она, вырывая меня из мыслей.
Я убираю руку с ее лица и кладу ее обратно на плечо, в более безопасное место. Другую руку запускаю в волосы, потом опускаю на затылок, сжимая шею.
— Не знаю, если честно. В детстве мне досталась паршивая карта, и мне пришлось работать до изнеможения, чтобы оказаться там, где я сейчас. Не могу вспомнить ни одного опыта, где бы в итоге
— Аша осталась со мной той ночью. Она свернулась клубком в кресле рядом и рассказывала столько историй о своём детстве, о которых я не знала. Она росла очень бедно, в Республике Конго. Видела войну, голод, всё, что только можно представить. Она уехала в Америку, чтобы работать, и почти каждую копейку отправляла семье, чтобы они могли есть. Это заставляет многое переосмыслить, правда?
Я чуть киваю. Только это и могу сейчас. Боюсь, что если открою рот, голос сорвется.
— Аша, она… — Аннализ вдруг начинает тихо смеяться. — Господи, после того раза в больнице она так переживала за мой сахар. До этого, думаю, она не до конца понимала, что значит быть диабетиком. Но после, когда собирала мне ланч в школу или на тренировку, всегда клала туда маленькие конфетки из Африки.
Аннализа поднимает руку, перекатывает пальцем по большому, показывая кружочек.
— Они были такие… желтые, с ананасовым вкусом, но с ноткой мяты — идеально. Бегё или как-то так. Точно не помню. Но я их обожала. И тот факт, что она заботилась обо мне настолько, что хотела, чтобы у меня всегда была парочка при себе… Я чувствовала, что ей не все равно.
— Ей точно не было все равно, — говорю я, проводя ладонью по ее спине длинными, спокойными движениями. Кажется, она заботилась о ней так же, как заботился бы я.
— Когда родители развелись и мы с мамой переехали в Нью-Йорк, Аша сказала папе, чтобы он катился к черту, и уехала в Техас к своей семье, которая эмигрировала вместе с ней. Мы до сих пор иногда переписываемся.
— А это какое отношение имеет к твоему лучику надежды
Она меняет позу, переворачиваясь на спину, и моя рука, что лежала у нее на спине, оказывается на животе. Я не убираю ее, ощущая ровный ритм дыхания.
— Если бы я тогда не была одна, если бы не попала в больницу, если бы родители были рядом, я бы не провела то время с Ашей. Не узнала бы о ее семье, о том, что она пережила. И именно это подтолкнуло меня к работе в Compassion Cruises. Когда я вижу людей, которым мы помогаем, мне часто кажется, что среди них может быть семья Аши. Было легко представить, что все они — часть ее, и потому я чувствовала этот зов помогать. Наверное, эгоистично — ведь есть люди и здесь, в Штатах, кому нужна помощь. Люди по всему городу, о которых заботятся твой друг Райан и его жена. Но для меня было важно поехать в Африку.
Я киваю. Впервые, с тех пор как узнал, чем она хочет заниматься, я понимаю. Я вижу, почему она выбрала этот нетрадиционный путь, который не приносит ни денег, ни безопасности.
— Признаю, я не понимал, зачем тебе это, но теперь понимаю.
— Это не навсегда. Я думала, если получу грант, который покроет жизнь, то смогу пройти ординатуру так, как всегда мечтала. А потом вернуться в Штаты, может сюда, а может в Нью-Йорк к маме. Хочу найти небольшую клинику для ординатуры и, возможно, остаться там. Но я просто…