Увядание
Шрифт:
Мы приближаемся к дому. Сладкое послевкусие шоколада почти пропало, зато язык местами потерял всякую чувствительность. Низкое, хмурое небо затянуто тяжелыми тучами и выглядит несколько зловеще. Опавшие листья, словно в панике, удирают из-под ног.
Едва Габриель протягивает руку, чтобы открыть входную дверь, как она распахивается. На пороге стоит Распорядитель Вон. Он улыбается. На кухне за его спиной все молча заняты своим делом: чистят, жарят, намывают. Ничего похожего на царящий здесь обычно шум и суету.
– Я попросила его принести мне горячий шоколад, – считаю
– Да, да, солнце мое, – отвечает Распорядитель Вон со своей кроткой старческой улыбкой. – Я так и понял.
Габриель, стоящий рядом со мной, напрягается всем телом. Меня охватывает странное желание взять его за руку, дать ему понять, что мне тоже страшно, что я боюсь ничуть не меньше его, хоть и стараюсь это не показывать.
– Ну раз с этим ты закончил… Если не ошибаюсь, тебе есть чем заняться, – говорит Распорядитель Вон Габриелю.
Ему не нужно повторять дважды: Габриеля словно ветром сдувает.
Остаюсь один на один с Распорядителем.
– День сегодня просто чудесный, прохладный. Самое то для моих легких, – говорит он, выразительно похлопывая себя по груди. – Ты ведь не откажешь старику свекру в прогулке?
Вопрос, понятно, риторический. Оставив за спиной особняк, мы пересекаем розарий с декоративными прудами. Батут Дженны засыпан сухими опавшими листьями.
Несмотря на все мои старания, продолжать делать вид, что я прогуливаюсь в одиночестве, становится крайне трудно. Распорядитель берет меня под руку. В нос бьет смесь запахов твида, лосьона после бритья и подвала, от одной мысли о котором меня охватывает дрожь. Больше всего на свете мечтаю оказаться где-нибудь подальше отсюда, поэтому мысленно переношусь на Манхэттен. Там тоже осень. С одиноких, чахлых деревьев облетает скудная листва – сказывается близость химических заводов. Но вот налетит ветер, закружит листья в причудливом танце, и тебе уже кажется, будто ты в осеннем лесу, а не на улице большого города. Удерживая перед глазами эту картинку, добираюсь до границы розария. Уф, думала, не выдержу!
Только я начинаю расслабляться, уверив себя в том, что говорить во время прогулки, по-видимому, не придется, как мы выходим к площадке для игры в мини-гольф и Распорядитель Вон решает наконец приступить к беседе.
– У нас, стариков, есть такое выражение «в ком-то души не чаять». Слышала его когда-нибудь?
– Нет, – отвечаю я.
Мне становится интересно. Страха нет.
Врушка ты хоть куда, Рейн. Справишься.
– Так вот, дорогая, Линден в тебе души не чает.
Он нежно приобнимает меня за плечи. Сердце мое в эту секунду проваливается куда-то в желудок, в горле перехватывает.
– Ты его любимица, знаешь ли.
– Мне казалось, он меня не замечает, – отвечаю я, потупясь. – Он так увлечен Сесилией.
Следует, однако, признать, что в последнее время Линден стал все чаще оказывать мне знаки внимания. В подвале, к примеру, чуть меня не поцеловал. До сих пор не могу понять, что же его во мне привлекает – мое сходство с Роуз или что-то иное.
– Сесилия ему, как и мне, очень дорога. Она так старается ему во всем угодить. Это, безусловно, подкупает.
Сесилия
– Но она слишком юна. Ей предстоит еще многому научиться. Ты ведь со мной согласна? – спрашивает он и, не дождавшись ответа, продолжает: – Та же, что постарше, Дженна… Обязанности свои исполняет добросовестно, но в ней нет ни капли твоего обаяния и женской притягательности. Ну ледышка просто. Моя бы воля, отправил бы ее на корм рыбам.
Он сопровождает свои слова красноречивым жестом.
– Но Линден и слушать меня не желает. Говорит, дай ей время, она изменится, ребенка ему родит. Ну что с ним поделать? Всегда он всех жалел.
Да уж, жалостливый, слов нет. Вот только на ее сестер жалости что-то не хватило.
– Она застенчивая очень, – защищаю я Дженну. – Любит его, просто боится ему что-нибудь не то сказать. Все твердит мне, что не может набраться смелости с ним заговорить.
Вру напропалую, лишь бы Распорядитель Вон передумал отправлять ее на корм рыбам. Не представляю, что это значит, но уверена, что ничего хорошего Дженну там не ожидает.
– А тут ты, – продолжает Вон, словно не слыша меня. – Умная. Красивая.
Мы останавливаемся. Развернув меня к себе лицом, он мягко поглаживает мой подбородок подушечкой большого пальца:
– Я вижу, как он светится, когда ты рядом.
Заливаюсь густым румянцем. Этого в моем сценарии не было.
– У него снова появилось желание жить. Даже начал поговаривать о возвращении к работе.
Почти верю в искренность его улыбки. Распорядитель Вон снова обнимает меня за плечи. Мы проходим мимо различных препятствий, ямок и ловушек для мячиков. Тут и ухмыляющиеся клоуны, и огромные рожки с мороженым, и ветряные мельницы с вращающимися крыльями, и высокий маяк, пронзающий лучом света полумрак осеннего парка.
– Много лет назад, еще до рождения Линдена, у меня был сын. Здоровье у него было богатырское. Еще одно выражение, которое сейчас почти не используют.
– Правда? – удивляюсь я.
– Ни дня не болел. Мы тогда ничего не знали о бомбе, тикающей в наших детях. Он умер, как и другие. Ты думаешь, что тебя ожидает такая же судьба.
Мы останавливаемся. Последовав его примеру, присаживаюсь на большую пластмассовую мармеладинку, прикрывающую седьмую лунку.
– Линдену не так повезло со здоровьем, но он все, что у меня есть.
Его кроткая старческая улыбка не заставляет себя долго ждать. Если бы я видела его впервые в жизни, то наверняка бы пожалела. Обнимаю его, ни на секунду не забывая, что ему никак нельзя доверять.
– В тот день, когда он родился, я приступил к поиску антидота. Тружусь давно и неустанно. Мои исследовательские группы работают посменно, свет в лаборатории не гаснет ни на секунду. Я обязательно найду антидот в ближайшие четыре года.
А если не найдет, что тогда? Стараюсь не думать о том, что после смерти Линдена и всех его жен очередным подопытным кроликом Распорядителя Вона станет ребенок Сесилии.