Увядание
Шрифт:
– Почему снова этим не займешься? – спрашиваю я.
– Времени нет.
– У тебя куча времени.
Четыре года, если точно. Не густо. По его взгляду нетрудно догадаться, что он думает о том же.
Улыбается. Не могу разобрать, что скрывается за этой улыбкой. Возникает ощущение, правда, лишь на секунду, что, заглянув мне в лицо, он за гетерохромными глазами увидел меня. Не мертвую девушку. Не призрака Роуз. Меня.
Линден протягивает руку к моему лицу. Пальцы раскрываются, как лепестки цветка, порхающими движениями очерчивают
– Я тоже хочу посмотреть на твои рисунки! – раздается рядом голос Сесилии.
Открываю глаза. Спустя мгновение отдергиваю руку, которая непостижимым для меня образом уютно устроилась в сгибе его локтя. Перевожу взгляд на Сесилию. Живот. Карамелька за щекой. Чуть отодвигаюсь, чтобы дать ей место. Она садится между нами и принимается рассматривать рисунки, которые ей терпеливо показывает Линден.
Она не понимает, почему порван канат, которым к ветви дерева была привязана шина, а дверь магазинчика, в котором нет ни одного посетителя, украшает праздничный венок. Ей быстро становится скучно, но прекращать этот разговор она не желает. Еще бы! Она всецело завладела вниманием Линдена и не хочет его потерять.
Залезаю в постель к Дженне, плотнее задернув за собой полупрозрачную занавесь балдахина.
– Спишь? – спрашиваю шепотом.
– Нет, – шепчет она в ответ. – Ты хоть понимаешь, что он тебя сейчас чуть не поцеловал?
Как всегда, ничего не упустит. Ловлю на себе ее испытующий взгляд.
– Не смей забывать, как ты здесь оказалась, – говорит она. – Не смей!
– Не забуду, – обещаю я.
Она попала в самую точку.
На долю секунды я почти забыла.
Погружаюсь в сон. Голоса всех находящихся в комнате звучат словно издалека, но не исчезают совсем. Мне снится, что Сесилия стала божьей коровкой в клетчатой юбке, а Распорядитель Вон превратился в огромного сверчка. У них мультяшные глаза.
– Послушай меня, золотце, – говорит он, приобняв ее за спинку ворсистой лапкой. – У моего сына есть еще две жены. Твои сестры. Не мешай им.
– А как же…
В ее рисованных глазах негодование и грусть. Она посасывает карамельку.
– Ну полно, полно! – увещевает ее он. – Не к лицу такой красавице ревновать. Не пора ли невестке сыграть со своим свекром партейку в шахматы?
Она для него что-то вроде собачки. Преданной беременной собачки.
Слон на f5. Конь на e3.
Слышно, как снаружи бушует ветер. Я даже могу разобрать слова: «Скорее ад замерзнет…»
Скорее ад замерзнет…
11
Дом выстоял. Ураганом повалило несколько деревьев. В остальном ничего не изменилось.
Габриель находит меня, когда я прячусь в куче опавших
– Я принес тебе горячего шоколада, – говорит он. – У тебя нос красный.
– А у тебя руки, – парирую я.
Красные, как кленовые листья. У него изо рта валит пар. На фоне окружающего нас осеннего пейзажа его глаза кажутся ярко-синими.
– На тебе жучок, – замечает он, кивком указывая на мои волосы.
Действительно, по светлой прядке моих волос ползет какая-то крылатая букашка. Легонько на нее дую. Жучок распрямляет крылья и улетает восвояси.
– Я рада, что тебя не унесло, – говорю я, надеясь, что он поймет мой намек и присядет рядом.
– Этот дом простоял здесь уже тысячу лет, – замечает он, открывая термос.
Отвинтив крышку, он наливает нее горячий шоколад. Я сажусь и принимаю из его рук обжигающий напиток. Вдыхая сладкое тепло шоколада, наблюдаю за Габриелем. Он пьет прямо из термоса. Видно, как под тонкой кожей на шее двигается кадык.
– Ничего ему не сделается.
Бросив взгляд на кирпичное здание неподалеку, понимаю, что он прав.
– Так ты выиграл пари? – спрашиваю я, потягивая шоколад.
Он такой горячий, что обжигает язык.
– Вторая категория?
– Третья.
Губы у него совсем растрескались. У меня тоже. А вот у Линдена губы гладкие и мягкие, как у ребенка. Мы с Габриелем словно невольные пленники этого опустевшего сада, что до весны погрузился в глубокий сон.
– Я не люблю его, – говорю я.
– Кого?
– Линдена. Я его не люблю. Мне даже неприятно находиться с ним в одной комнате. Просто чтобы ты знал.
Он вдруг прячет глаза и, запрокинув голову, делает из термоса последний глоток. На его верхней губе остается немного шоколада.
– Просто хотела, чтобы ты знал, – повторяю я.
– Это хорошо, – отвечает он, сопроводив свои слова кивком.
Встретившись взглядами, мы обмениваемся улыбками. И тут нас начинает разбирать смех. Сперва мы хихикаем тихонько, неуверенно, словно чего-то опасаясь, но потом принимаемся хохотать, как сумасшедшие. Смеюсь вовсю, так, что даже похрюкиваю. Прикрываю рот, но вдруг понимаю, что не испытываю из-за своей несдержанности ни капли смущения. Уж не знаю, что нас так рассмешило и был ли для нашего приступа веселья вообще хоть какой-нибудь повод, но настроение у меня становится преотличным.
Такие мгновения в моей жизни ценятся на вес золота. Я была бы счастлива просто идти рядом с Габриелем, шурша опавшими листьями. Но мы поднимаемся и направляемся к дому. Идем бездумно, машинально переставляя ноги. Мы ведь оба здесь пленники. Габриель может заговорить со мной, только если выполняет какое-либо поручение, например когда приносит мне поесть. Потом он должен вернуться на кухню. Его всегда ждет работа: пылесосить бесчисленные ковры или до блеска натирать полы. Наверное, поэтому он принес мне горячий шоколад.