Утилизация
Шрифт:
— Какие новости?
Лиза поспешным ответом разорвала наш напряженный зрительный контакт.
— Всё замечательно. Юлину дочку выписывают в среду.
Андрей слегка растерялся. Видимо, он предполагал другую реакцию на хорошие новости.
— А почему ревёшь?
Печка, в которую я подбрасывала дрова, потухла, причина жуткого страха – страха потери исчезла. Но моя маленькая девочка где-то одиноко лежала в кувезе, и чужие тёти в халатах ставили ей уколы, меняли памперсы, пеленали, кормили через трубочку в носу, не брали на руки, когда она плакала, а мне предлагали ждать
Появление мужчины вновь пустило меня по тому же кругу. Только минуту назад, я сказала, что не буду жалеть себя, но решимость испарилась без следа, будто её и не было.
— Андрей, — слёзы снова хлынули из глаз. — Попроси, чтобы меня пустили к ней. Пожалуйста. Я хочу постоять рядом. Просто несколько минут.
Меня затрясло, я опять жалобно заскулила, наклонилась вперёд, вцепившись пальцами в сиденье.
— Почему… меня не пускают… к дочери…
— Минутку, — Лиза ухватила Андрея под руку, оттащила от меня и принялась что-то тихо объяснять ему.
Со стороны я смотрелась, как истеричка со стажем. В детстве я много плакала, но потом всё прошло. Теперь же я вела себя как ребёнок, который не в состоянии контролировать свои эмоции. Сцена, где я валяюсь на полу, неотвратимо приближалась. Я хотела увидеть дочь…
Андрей, хмуро глянув на меня, направился к медсестре. Отец ребёнка даже не спросил, где дочь, чужого дядю оказалось легче попросить о помощи.
Оттерев слёзы, я вдруг почувствовала проблеск надежды. Лиза, кажется, сообразив, что её вид скорей отпугнёт, чем заставит помочь, вернулась ко мне, чтобы издалека наблюдать за переговорами.
Медсестра с Андреем о чём-то говорили, кажется, она звонила, потом он оглянулся на меня. Что он чувствовал? Жалел, что связался со мной? Стыдился меня?
Я испытала неловкость от его взгляда, вместе с раскаянием начала раскалываться голова. Нос заложило, я дышала ртом, утопая в муках совести и слезах. Надо было порыдать, перетерпеть, и жгучее желание увидеть дочь прошло бы. Столько дней без неё, и ещё плюс три я бы выдержала.
И всё же….Пусть бы упаковали меня как хирурга на операцию до самых бровей в специальный халат, маску, колпак, бахилы, перчатки. Почему через три дня дочери можно будет покинуть стерильный мир, а сейчас мне нельзя войти туда?
Андрей оторвался от стойки, развернулся и пошёл к нам. По его походке, выражению лица я прочитала приговор прежде, чем он озвучил его.
— Юля, если бы ты лежала в отделении, тебя бы пустили. Но сейчас не могут. — Он протянул клочок бумаги с напечатанным текстом. — Звони сюда. Лечащий врач всё расскажет о состоянии ребёнка. Сегодня у неё выходной.
Бедная моя маленькая доченька. Подожди меня ещё три дня, и я обниму тебя. Бедная моя маленькая девочка во мне, обнять и понять тебя могу только я сама. Прежде, чем искать любви в чужих глазах, я прижму тебя к сердцу, покачаю на ручках, прошепчу ласково, пора взрослеть, ведь в твоих руках новая жизнь – твоя маленькая девочка.
Глава 22. Она в моих руках
В среду в десять часов утра, я стояла в холле роддома, чувствуя, как подкашиваются ноги от слабости. Дни, проведённые в уборке, стирке,
В руках я держала два пакета — один с детскими вещами, другой с подарками для медперсонала. Ни одного врача я в глаза не помнила, кому конкретно, и что дарить не знала, поэтому купила жестяную банку печенья, три коробки фирменного птичьего молока, растворимый кофе и большую упаковку пакетированного чая.
Ждать двенадцати часов я не смогла, поэтому явилась гораздо раньше. Оглядев холл, в этот час было немноголюдно, подошла к дежурной медсестре за стойкой, подала свой паспорт.
— Дочь выписывают, мне должны выдать документы.
У медсестры для меня имелась целая кипа бумажек: выписка со сведениями о роддоме, выписка с данными дочери, родовой сертификат, сертификат прививок новорожденной, медицинская справка о рождении и больничный.
Все эти сведения я скопировала на сайте роддома и теперь методично сверяла каждый документ со своим списком. Если что-то пропущу, придётся уже с дочкой на руках снова возвращаться сюда.
— Кому передать вещи для ребёнка? Её выписывают из отделения интенсивной терапии.
— Вещи с собой, пройдёте в комнату для выписки. Ребенка принесут туда, чтобы переодеть. Все встречающие остаются в общем зале.
— Извините, — вымученно улыбнулась. — Встречающих нет, я одна. У нас выписка в двенадцать. Можно дочь мне вынесут сейчас? Пожалуйста.
Конечно, я настроилась держать себя в руках, терпеливо ждать два часа, но находясь в двух шагах от своей малышки, мои благие намерения со свистом летели в тартарары. Кажется, опять начинало штормить.
Сегодня дежурила другая медсестра, она не видела ни моей воскресной истерики, ни моей разрисованной подружки – это радовало и внушало надежды. Медсестра недоумённо вскинула брови. Моя просьба её удивила, видимо, в практике не часто случалось, что роженицу с ребёнком никто не встречал.
— Там, возможно, ещё идут какие-то процедуры, — протянула дежурная, — но я передам вашу просьбу. Присядьте.
Оранжевые диванчики оккупировали немногочисленные посетители. Я нашла местечко в углу, привалилась спиной, закрыла глаза. Не сомкнув глаз ночью, теперь я расплачивалась тяжёлой головой и накатившей усталостью. Как сумасшедшей ждать встречи с дочерью и потерять силы на последних метрах.
Кажется, только на краткий миг я выпала из реальности, смежила глаза, как кто-то потряс меня за плечо.
— Девушка… вас зовут.
Женщина кивала на стойку, из-за которой маячила вставшая в полный рост дежурная.
— Идите в комнату выписки, ребёнка принесли, — медсестра махнула рукой в указанном направлении.
Чуть не запутавшись в собственных ногах, я подскочила с дивана, не до конца очнувшись от сна, схватила пакеты и неровной походкой кинулась к нужной двери.
Комната для выписки была светлой, уютной с задорным малышом на плакате и двумя пеленальными столиками, около одного из них уже стояла медсестра, разворачивая из довольно плотных светлых пеленок моего ребёнка.