Утилизация
Шрифт:
Мурлыкая песенку без слов, перелистывала страницы, старалась выкинуть из головы мысли о том человеке. Он и так занял слишком много места в моей голове, пора было его оттуда изгнать. Думать о себе, о своих желаниях, строить собственные планы оказалось так непривычно, словно я приоткрывала незнакомую дверь, нерешительно выглядывая в образовавшуюся щель, с трепетом изучая неведомое пространство. Страшно, боязно, волнительно, маняще, точно как открыть чистый лист, нажать на клавиши ноутбука, и слово за словом плести новую историю – обыкновенную, но единственную
Новая трель звонка проникла сквозь двери в маленькую квартирку, нервной волной прошлась по телу. Сколько можно!
Слабая, уязвимая, одинокая я хотела сама плести свою судьбу, мужественно или, трясясь от ужаса, обретать опыт на своём пути. Я должна выдержать себя, выдержать этот ненавистный звонок, разрешить себе быть собой, перестать быть удобной, понимающей и бесконечно виноватой.
Он звонил и звонил. Книжки не помогали отвлечься, я встала и принялась ходить от окна до двери с Машенькой на руках. Моя девочка была лёгкой, но я чувствовала себя разбитой, будто одолела километров десять пешком. Прикорнуть бы рядом с дочерью, насладиться её дыханием, закрыть глаза, предать сну уставшее тело и измученную душу.
— Уходи, уходи, — шептала я, совсем обессилив. — Уходи. Ты нам не нужен.
Невозможно длинный день никак не заканчивался. Тяжёлые веки закрывались сами собой, тело магнитом тянуло на кровать. Очнулась я от голоса дочери, которая завертелась и захныкала рядом со мной. Ребёнок голодный, а я дрыхну. По ощущению проспала несколько часов. Ужас!
Слегка дезориентированная после сна, сняла с дочери тяжелый памперс. Прислушилась. В квартире, кроме звуков, издаваемых Машей, было тихо. Кажется, настойчивый человек всё-таки ушёл. Знание о том, что это не последний его визит, неприятно свербило где-то на подкорке мозга. Заняв себя хлопотами о дочери, гнала от себя душную волну страхов.
Не думать, не тащить в настоящее удавку прошлых мыслей, основательно почистить заросший колодец от тухлой воды, чтобы он наполнился свежей и кристально чистой влагой.
Глава 23. Матчество
Неделя для меня прошла как в тумане. Напряжение, не дававшее отвлечься от дочери, держало стальным капканом. Машеньку беспокоил животик, я прикладывала к нему теплую пеленку, делала массаж и целыми днями носила дочь на руках. Мне кажется, мы не расставались с дочкой ни на минуту, даже ванну, куда я добавляла отвар ромашки, принимали вместе. К концу первой недели я поняла, что дико устала, и что пора пополнить запасы еды.
Одежда болталась на мне как на вешалке, я готовила себе в основном гречку и овсянку на воде, молоко давно закончилось. Ещё выручал чай, запасы которого подходили к концу.
Телефон разрядился, и я благополучно забыла про него, поэтому неожиданностью стал визит матери. Она появилась через три дня, до крайности возмущённая моим «отвратительным» поведением. Вполне приемлемым, по её мнению, было то, что она явилась
— Ты пустоголовая! — заявила мать с порога. — На что ты собираешься жить? Мы сейчас не можем помогать, у нас ипотека.
Ну, да, всё правильно. Булка хлеба с пакетом молока легли бы неимоверным бременем на их семью.
Ипотеку мать с отчимом выплачивали за квартиру, купленную для сестры. Как объяснила мама, мне досталась квартира бабушки, а сестре тоже вскоре понадобиться отдельное жильё. Будучи школьницей и студенткой, я всегда была на остаточном финансировании. Мать считала, что живя на пенсию бабушки, школьница и пенсионерка могут себе ни в чём не отказывать, поэтому в финансовых вопросах я давно научилась полагаться на себя.
— Отец ребёнка звонил, сказал, ты не хочешь с ним общаться. Ты в своём уме? Он обязан вас содержать!
Уснувшая после кормления дочь лежала в слинге, а бабушка совсем не торопилась познакомиться с ней.
— Прекращай ерепениться, переезжай к мужу, а квартиру сдавай. Будут дополнительные деньги. Ремонта здесь нет, квартирку не жалко. Думаю, за двадцать пять вполне можно сдать.
— Пожалуйста, тише, Машенька недавно уснула.
Мать, выплеснув фонтан возмущения, притормозила.
— Зачем ты таскаешь её на себе. Положи в кроватку, пусть спит самостоятельно. Нечего ребёнка баловать, потом вообще с рук не слезет. — Мама подошла ближе, заглянула в лицо своей внучки, в этот момент Машенька пошевелила тонкими длинными пальчиками. — Как из фильма ужаса, — прокомментировала бабушка. — Сколько она родилась?
— Два с половиной.
Маша ещё не дотянула до этого веса, но рассказывать правду, чтобы выслушать ещё тонну негатива, я не готова. Привычка молчать о своих проблемах, похоже, образовалась у меня ещё в младенческом возрасте. Мать рассказывала, что не брала меня на руки, когда я плакала, потому что это было неправильно.
— Ты кормишь грудью?
— Нет. Молоко пропало.
— Понятно, почему ребёнок такой худой.
Мать зашла на кухню, проследовала в спальню, проинспектировав моё хозяйство.
— Кроватку не купила?
— Ещё нет.
— Пусть твой почешется, скажи ему.
Чтобы не ввязываться в словесную баталию, где главнокомандующий раздавал указания, я тихо улизнула на кухню. Мама последовала за мной. Спасибо, что не стала рыться на полках.
— Хоть чаем угости.
— Уже ставлю.
— Как ты собираешься пить чай? Положи ребёнка на кровать.
— Хорошо.
Шальная мысль выскочить в магазин, пока мама побудет с малышкой, мгновенно исчезла. Меня передёрнуло от ужаса, представив, что Маша проснётся и заплачет, а бабушка спокойно будет цедить чай, глядя в окно.
Машеньку я отнесла в спальню, с мамой бесполезно спорить.
— Телефон заряди. Твоя рассеянность не признак гениальности.
— Да, уже.
— Хоть бы спасибо матери сказала, что она тащилась к тебе через весь город.