Устрица
Шрифт:
«Видел бы меня сейчас Жан-Люк, — подумала она в машине, уже засыпая с плюшевой устрицей в руках. — Зауважал бы смертельно…»
— Выгонят меня с устричной должности… За пьянку… — нетвердо перебирая английские слова, прошептала она Бьерну, совсем уже проваливаясь в сон…
Телефон в машине затрезвонил, когда он, воровато озираясь, просовывал руку в карман чьей-то новенькой китайской пехоры, висевшей в последнем, четвертом ряду школьной раздевалки. До конца переменки оставалось почти четыре минуты и нужно было успеть… Машка засекла его со спины, уловив быстрое движение руки, и успела в этот же самый момент прошмыгнуть за старый фанерный
…Бьерн снял трубку. Звонила Лерка, из Москвы.
— Это тебя, — сказал Бьерн, — Лера, — и переложил трубку в нетрезвую Машкину руку, обнимавшую моллюска-подушку.
«Странный сон какой…» — выбралась из временного провала Машка и поднесла трубку к уху.
— Устрица, ты когда летишь в Москву, в смысле по плану? — спросила на том конце Лерка.
— Ты чего так поздно, Лер, я уже совсем сплю. Меня Ларс шампанским накачал, а Бьерн его как раз сейчас утрамбовывает… — В этот момент машина ехала по подъему, мощеному булыжником. — А что случилось, заинька?
— Даша умерла… Позавчера. Дарья Пална… От рака крови. Я только что узнала. Похороны послезавтра. Все наши соберутся. Отпевать отец Николай будет. Ну, Коля… Объедков… Он еще тобой, говорят, интересовался. Очень просил, чтобы пришла…
— Я буду завтра, вечерним SASовским рейсом, — ответила протрезвевшая в одно мгновение Машка. — Пришли за мной водителя…
Она швырнула на заднее сиденье глупую подушку и за долю секунды до того, как стальной жгут опустился ей на голову, успела лишь совершенно ни к месту подумать о том, что отвезет ее Леркиному с Левкой младшему. Не выбрасывать же. Эх, Даша, Даша…
Бьерн взволнованно посмотрел на жену и, ничего не сказав, утопил педаль акселератора…
К одиннадцати утра в день похорон, намного раньше намеченного времени, ее двухместный спортивный «Корветт» притормозил в Архангельском переулке, бывшем Телеграфном, у Храма Феодора Стратилата. Машка любила в это время года быть в Москве. Наверное, конец мая напоминал ей о начале самостоятельной, хотя в то время и не вполне еще самостоятельной, но вполне уже взрослой жизни. Ей нравилось, что московское лето, исходя из свидетельских показаний календаря, еще не началось, но вокруг, в самой сердцевине так любимого ею города, в его нелепейших и ни на какие другие непохожих, кривоватых со случайным загибом переулках уже бушевала зелень недобитых концом века гигантских лип и тополей со зрелыми и набравшими полный вес и цвет листьями, но не набухшими и не липкими еще почками…
Утренняя служба в храме заканчивалась, и народ, перекрестившись по последней, потянулся к выходу на Архангельский.
— Укороту на них нету весь ход людям загородили… — Голос справа прервал мечтательно-грустное Машкино настроение. Обращен голос был явно к хозяину спортивного «Корветта» — ярко-красного металлика, знаку новой ненавистной жизни.
Машка равнодушным движением повернула ключ зажигания и, сдавая
Она протянула руку и приоткрыла дверь напротив себя. Поток майского ветра подхватил и распахнул красный дверной парус до отказа. Огромный букет белых роз в целлофановой упаковке, купленных ею утром у себя в Брюсовском, куда она переехала после смерти отца, лет пять назад, купив для мачехи квартиру с евроремонтом, соскользнул с пластикового пакета, в котором лежала дурацкая подушка, и упал прямо на асфальт, под ноги худощавому мужчине. Тот нагнулся, поднял букет с земли, не распрямляя спины, заглянул в машину и протянул его Маше:
— Это твое, Устрица? — глаза его смеялись…
Машка вышла из машины, обогнула ее сзади и подошла к мужчине:
— Коля… — Она обняла его и прижалась щекой к ветровке. — Отец Николай… Сколько же мы с вами… — Она вопросительно посмотрела на него: — С тобой… не виделись?
Отец Николай погладил Машку по голове и тихо произнес:
— Двадцать лет, Устрица, двадцать долгих лет…
— И видишь, как встретились… — Она продолжала стоять, прижавшись к нему. — На Дашиных похоронах…
— Никто, Маш, не вечен… — Отец Николай мягко отстранил ее от себя и взял дипломат в другую руку. — Мне нужно еще успеть переодеться, Машенька. Дашу отпевать буду. Наши попросили, ты ведь знаешь, как все ее любили. Она в этот приход ходила, Феодора Стратилата, ну а настоятель местный не стал возражать, чтобы я приехал. Только потом ты отвезешь меня? — Он взглянул на часы. Часы были прямоугольной формы, желтого металла, очень стильные, и Машка моментально это отметила: она отлично ориентировалась в эксклюзивной моде, тем более что похожие, если не такие же самые часы, были у Бьерна. — На Юго-Запад, по пути на Хованское, просто нам надо поговорить… Об очень важном…
— Конечно, Коля… — Она заглянула ему в глаза. — Скажи мне…
— Потом, Устрица… Я знаю, что ты тоже хочешь со мной поговорить. Все потом… — Он крепко сжал Машке плечо, повернулся и пошел к Храму…
Через десять минут подъехал автобус ритуальной службы с черной полосой по бокам. Заплаканная родня в черном вышла оттуда и стала дожидаться, пока выгрузят гроб. Оттуда же, из автобуса, вышли Лерка с Левой и еще несколько их одноклассников: Митька Раушенбах, Вадька Егиазарян, Ирка Берестова с мужем. Лерка обняла Машку и заплакала:
— Пятидесяти еще не было… — Она кивнула на Левку. — Моложе его… — Лева послушно стоял рядом, опустив голову.
«Как же она его свинтила… — подумала Машка, глядя на бывшего мужа, покорно ожидающего приказа подхватить гроб. — Ему бы сейчас революция какая-никакая подошла — враз бы очеловечился и сам бы, наконец, начал управлять собственным счастьем…»
— Здравствуй, Устрица… — Ребята подошли к Машке и по очереди поцеловались.
В это время выгрузили гроб и стали заносить его в храм. Даша лежала строгая, бледная и молодая, лишь нос немного заострился и открыл неизвестную раньше горбинку, делавшую школьную учительницу биологии похожей на аристократку, чья внезапная смерть раскрыла истинную тайну ее происхождения…