Устрица

Ряжский Григорий Викторович

— Согласен, — написал ей в ответ Бьерн, теперь уже на нормальном английском. — За исключением подарка к последнему дню рождения — НАШЕМУ ДНЮ! Он уже в пути…

Через неделю к московскому Машкиному офису был доставлен контейнер с двухместным спортивным «Корветтом», купленным в Стокгольме на ее имя и в который она влюбилась сразу и навсегда…

Свой первый стокгольмский год, самый яркий и наполненный по ощущениям, Машка посвятила поиску несовершенств в устоявшейся веками местной юриспруденции. К концу года такое отверстие нашлось, и она быстро расширила его до размеров воронки, причем устье ее направила в сторону оставленной на время отчизны. Начиная со второго года и далее везде, без остановки, воронка эта начала засасывать все больше и больше

адвокатского товара из России — в основном из Москвы и Питера. В общем, дело пошло…

К концу третьего года Машка стала отказываться от дел, где контракты между клиентами не превышали трех миллионов. Исключения она в силу своей сердобольности делала только для русских варягов — профессиональных, но плохо защищенных соотечественников-хоккеистов, из тех, что потоком начала скупать шведская хоккейная лига. К середине четвертого года она открыла в Москве филиал Адвокатского Бюро «Мария Вайль и партнеры» и стала незаменима в крупных делах, затрагивающих миллионные интересы участников шведско-российского рынка. Начиная со дня открытия филиала, Машка перешла на режим жизни: две недели — здесь, две — там.

«Не представляю, что бы я делала без Лерки, — каждый раз думала она о подруге детства, возвращаясь в Москву, к образцовому порядку в делах филиала, вплоть до последней бумаги. — Нужно будет передать ей в управление дела по музею, — в итоге решила она. — И Левку взять на зарплату, хватит ему в пятьдесят три года в интеллектуальных бездельниках числиться, вместе с Леркой — потянет!»

Музей этот Машка не придумывала специально. Он выплыл как-то сам по себе. Просто, когда в позапрошлом году один из ее клиентов, высокообразованный проходимец, удачно лавирующий между нефтью и антиквариатом, открыл в Москве Аукционный Дом Искусств, то первой его — и Машка была в этом абсолютно уверена — не рекламной, а вполне тихой и по-хорошему незаметной акцией стало дарение провинциальному музею лучшей в России коллекции Екатерининского стекла.

«Меценатство… — подумала она в тот момент, и виски резко сдавило стальным обручем. — Частный Музей истории русского меценатства». — Она поняла, что нащупала необходимое… Тогда-то впервые за долгие годы и кристаллизовался в памяти тот дурик, Фалалеев. Но только теперь уже Машка так о нем не думала.

…Когда она впервые попала в дом к Фалалееву, знаменитому хироманту или хирологу — Машка так никогда и не смогла определить разницы — это было как раз в промежуток между Левкой и Жаном-Люком. Лева к тому времени уже открыто спал с Леркой и серьезно собирался на ней жениться, чему Машка искренне была рада, потому что для Левки это опять было без номера, но зато очень по-настоящему. К Машке в это время активно приставал Генрих, Левкин друг. Он как раз развелся с женой, той самой, из однокомнатной квартиры, и подбирал очередной состав для ее укомплектования.

— Он никак не может забыть тебя в моей рубашке, — объяснял Генрихову настырность Левка.

— А я никак не могу забыть его семейные трусы с гроздьями гнева, — смеялась она в ответ.

— Ты, вероятно, говоришь о геморрое? — поинтересовался Левка внезапно открывшимися обстоятельствами Генриховой биографии.

— Величиной со спелый виноград, — продолжала интриговать бывшего мужа Машка. — Боюсь, твой друг неоперабелен, — грустно добавляла она и отказывала Генриху на каждый его очередной заход.

Художник Жан-Люк тогда еще не нарисовался, а Машка только что закончила третий курс юрфака МГУ. Сразу после завершающего экзамена Лерка потащила ее к Фалалееву.

— Он гений! — орала она, как умалишенная. — Понимаешь? Настоящий гений! Тот самый! — Она вытащила из сумки затертый «Огонек» трехлетней давности и стала тыкать пальцем в статью о нем, новом хиромаге. — И принимает пока что за недорого!

Фалалеев оказался тихим задумчивым чудаком средних лет с чеховской бородкой клинышком и выглядел как меньшевик или эсэровец из старого советского кино. В кучу глупостей, которые он наговорил ей тихим голосом, глядя в глаза и постоянно сверяя произведенные

штангенциркулем измерения темно-серого отпечатка Машкиной руки с многочисленными таблицами, она, конечно, не поверила. Точно так же пропустила она мимо ушей и свой смертный приговор, пришедшийся на ее тридцать семь, когда в какой-то там линии отпечатка что-то резко обрывалось, и на зачтении которого без всяких там недомолвок весело и настырно настояла. Слегка удивило попадание Фалалеева в ее регулярные головные боли — он так и сказал: спазмы сосудов головного мозга. Это серьезно…

— Это, наверное, Леркины приколы, — подумала она про себя и никак не прореагировала.

И тут Фалалеев неожиданно посмотрел на Машку каким-то другим, внимательным и долгим взглядом, так, что у нее привычно загудело в висках, и вновь голову опоясал стальной обруч, и сказал ей вещь, которая глубоко запала в Машку, во все ее внутреннее вещество — от головы до пят.

— Имейте в виду, Маша, — сказал Фалалеев. — Судьбу можно править… — Он так и сказал: — Править… — И, немного помолчав, добавил: — Но чтобы править, нужно терять… С регулярным постоянством. — Стальной обруч немного ослаб, и Машка, уже не выдержав всего этого хиромантологического словоблудия, прыснула со смеху. — Вернее, отдавать… — продолжил Фалалеев как ни в чем не бывало. — Сознательно терять… Искренне и никогда об этом не жалея. И особенно это нужно, чтобы преуспевать…

…В том же позапрошлом году свободных денег хватило только лишь на покупку и ремонт обветшалого двухэтажного отдельно стоящего здания на территории Донского монастыря. Бьерн влюбился в идею музея сразу — окончательно и бесповоротно. Поначалу он обдумывал так и сяк, каким образом подсунуть Машке денег на развитие идеи, но перепугавшись в свое время угрозы будущей жены в виде направленного в его адрес по E-mail с так им до конца и не выясненным значением загадочного буквосочетания «ХУЙ!», передумал и сосредоточился на поиске реальных меценатов для будущего культурного предприятия. Вот здесь-то удачно и сомкнулись интересы трех сторон: Бьерна, как любящего мужа и автора идеи, президента Стокгольмского Устричного Клуба Ларса Бентелиуса, как сторону, пострадавшую в это же самое время от наезда налогового ведомства на его детище, и Мари Вайль, директора и владельца Частного музея истории русского меценатства. А идея мудрого Бьерна заключалась в следующем: скрытые от уплаты руководством Устричного Клуба налоги, обнаруженные дотошным ведомством в ходе налоговой проверки, нужно провести задним числом, как зарезервированные для благотворительного их перевода на счет Частного музея истории русского меценатства, твоего музея, Маша, и тем самым вывести укрытую сумму из-под налогообложения. И, между прочим, первого частного музея такого рода, господа, да-да, самого первого в Европе…

Бьерн изложил это Машке, слегка волнуясь — все же небольшой, но компромисс между издержками профессии и недостатком, как бы это обозначить помягче, пунктуальности в точном следовании многочисленным предписаниям ряда законодательных инструкций у сторон наблюдался. Так-то оно так, но если взглянуть на проблему шире… На общую проблему… Это бы так всех устроило и, в первую очередь, частично покрыло бы культурные нужды России, конечно же…

Машка подумала и согласилась — и деньги принять, и приватно поговорить с Бентелиусом, предложив ему спасительную для него сделку от своего имени, вернее, от имени музея…

Все закончилось гениально, и все получили свое: Бентелиус — налоговую индульгенцию и отличный опыт на будущее, Машка — немалые средства для музея и совершенно ненужную, но почетную должность вице-президента Стокгольмского Устричного Клуба, Бьерн — благодарность жены и дополнительное подтверждение обладания им лучшей налоговой головой Стокгольмского района Шведской области Скандинавского края…

…По случаю своего вице-президентства, сама того не желая, Машка все-таки крепко надралась под устрицы и шампанское, и машину вел Бьерн.