Устрица
Шрифт:
Машка вышла из храма и пошла к «Корветту». Через пять минут дверь машины открылась, и к ней склонился Николай. Он снова был в ветровке:
— Устрица, еще пару минут подожди, я с Дерой попрощаться хочу. Заводись пока…
Он сунул дипломат в машину, на пакет с подушкой, и прикрыл за собой дверь. Дипломат соскользнул на коврик внизу, замки были защелкнуты не до конца, и от удара он раскрылся. Аккуратно сложенная ряса, тяжелый серебряный крест остались неподвижно лежать внутри. В сторону отлетела лишь небольшая книжка в небесно-голубой мягкой обложке, разваленная при падении на две неравные части. Машка подняла ее, зажав пальцем по развалу страниц, и заглянула в текст. Посреди
«Как не простудиться на морозе? Как не охладеть в мире?.. Быть внутренне согретым… Обложить сердце теплотой благодати Духа Святого…»
Сбоку, на полях рукой было приписано: «Панихида спец.».
Не только одного слова целиком — нескольких букв было достаточно ей, чтобы определить руку, их начертавшую. Твердый, рано сформировавшийся, с небольшим постоянным наклоном влево почерк этот был знаком ей слишком хорошо и за двадцать лет совсем не изменился. Машка заглянула в обложку: «Жизнь во Христе. Александр Ельчанинов. Записи». Она убрала книжку в дипломат и защелкнула замки до конца…
— Все! Едем! — Николай возник внезапно.
— Сейчас, Коля… — Машка дернулась убрать в багажник глупую плюшевую устрицу.
— Ничего, все нормально, я это на коленях подержу… — Коля ловко поднырнул под мягкую упаковку и зажал дипломат между ног. — Вперед, Устрица! Вперед!..
Машка тронулась с места и рванула вперед по Архангельскому, свернула направо на Кривоколенный, тоже любимый ею переулок, и вырулила на Мясницкую…
— Ну вот мы и встретились, Устрица. — Николай с любовью посмотрел на Машку. — Я слышал, ты теперь адвокат и, говорят, хороший? — Они уже летели по Ленинскому проспекту в сторону области.
— Я хочу креститься, Коля, — не поворачивая головы, ответила Маша. — Сегодня решила… Во время панихиды…
— Правда? — искренне удивился Николай. — Я очень рад… — Он поправил мешок у себя на коленях и добавил: — Это дело хорошее. Ну, впрочем, об этом еще поговорим. Никуда от нас не убежит… — Он почесал в районе виска и сказал: — Тут вот что, Маш. Мне поддержка твоя нужна. По юридической части и… довольно срочно.
«Корветт» свернул на улицу Кравченко и понесся в сторону Вернадского. Машка молчала и слушала.
— Ну, мы люди свои, буду говорить как есть. — Теперь он сидел почти полностью развернувшись к Машке лицом и пронизывал ее небесными глазами. — Понимаешь, приход у меня специфический. Почти одни старики. И все — древние. Там у нас дом большой рядом, типа инвалидский или социальный…
Машка продолжала слушать молча… Странно, она никак не могла нащупать связь с сидящим рядом с ней человеком. Не с тем, который стоял там, у алтаря, у гроба с неживой Дашей и говорил те слова, которые она, возможно, ждала все долгие двадцать лет их разлуки, и которые она, вероятно, могла бы не услышать больше нигде и никогда в своей математически простроенной жизни, а с этим, с дипломатом, в ветровке и Бьерновых часах, который несся сейчас вместе с ней в ее ярко-красной, похожей на стрелу машине по каким-то важным своим делам. И словно рассыпались и растворялись во времени и пространстве, ударяясь о лобовое стекло «Корветта», те самые годы, пять лет, пять драгоценных лет ее, Машкиной, жизни, а растворившись, исчезали в вечности, разломанной теперь кем-то уже до основания. И это было так и не так одновременно.
— Ты что, о благотворительности? — Маша продолжала смотреть на несущуюся на них дорогу, прямо перед собой.
— Благотворительности, говоришь? — Он снова задумчиво почесал у виска. — Не совсем. Хотя, как посмотреть… В общем, можно сделать деньги. Большие. Ну, если захотеть, то и на благотворительность тоже останется, хотя лучше
Справа, со стороны Очаково, на проспект выполз панелевоз и подымил в сторону Теплого Стана, заняв перед «Корветтом» полторы полосы.
— Сейчас я тебе один документ покажу… — Николай поднял дипломат и положил его на колени…
В этот момент панелевоз выпустил огромное облако сизого дыма, и одновременно с этим раздались два замочных щелчка, хлестких, очень громких и с металлическим привкусом. Сизый дым панелевоза резко потемнел и стал совершенно черным. Вокруг стало темно и очень больно, невыносимо больно. Запахло соком свежевыжатого лимона. Жан-Люк давил и давил лимон на целое блюдо с устрицами. Сок, почти прозрачный, с лимонными прожилками, тонкой струйкой стекал на кубики льда, лед плавился и шипел, а Жан-Люк все давил и давил, и сок все не кончался и не кончался… Жан-Люк обернулся и посмотрел на хохочущую Лерку. Она сидела рядом на плюшевой подушке, окантованной толстым серебряным шнуром, и радостно подпрыгивая на ней, каждый раз выкрикивала сквозь смех:
— Младшенькому? Да ни в жизнь! Себе оставлю, на память, да, Левчик?
Лева угрюмо кивнул головой и ответил:
— Остреа Острейде Ойстрс. Каждому свое!
— А нам чужого и не надо, — надулась Валентина Рахметовна. — Нам своего девать некуда. У нас, Вайлей, все всегда на своих местах и вовремя.
В этот момент бухнули напольные часы в гостиной.
— Ну вот, видите, я же говорила… — Она протянула руку и взяла устричную открывалку. — Могу я вас попросить? — Мачеха вежливо тронула Бьерна за рукав и указала на пачку индийского чая со слоном. — Это необходимо открыть и заварить.
— Мне без всего, — сказал Ларс Бентелиус на прекрасном русском. — И если можно, покрепче…
— А мы сейчас не будем, — синхронно произнесли Митька Раушенбах с Вадькой Егиазаряном. — Мы его лучше потом, с устрицами, вместе с Устрицей.
— Потому, что все они — ХУЙ! — обиделся Бенькт, младший Бьернов партнер. — Все до единого. — И посмотрел на Вадьку с Митькой.
Даша строго посмотрела на всех и сказала:
— Пожалуйста, потише, ребята, а то может нехорошо получиться…
— Вот именно, — насмешливо подхватил Дмитрий Георгиевич. — Давно пора. — Он стоял со скрещенными на груди руками в проеме двойных зеркальных дверей в камзоле церемониймейстера. — Впрочем, как изволите…
Фалалеев, который все это время неслышно просидел в углу на рояльном стуле-вертушке, так же, ни слова не говоря, медленно повернулся вокруг своей оси и посмотрел назад. Все, не сговариваясь, повернулись назад, к раздевалке. И Машка тоже повернула голову и… засекла его спину, уловив быстрое движение руки, и успела в этот же самый момент прошмыгнуть за старый фанерный щит, служивший уличной доской объявлений, который вытаскивали два раза в год на школьный двор для подведения итогов между классами по результату сбора макулатуры. Мальчик переложил добычу в карман, развернулся лицом к Машке и тенью выскользнул из раздевалки.