Untitled.FR11

Неизвестно

Амелия вздохнула:

– Что ж, ты всегда была у нас отличницей, и тебя Создатель всегда ставил в пример. Поэтому меня, пустышку, и прикрепили к тебе.

– Ну же, Амелия, не скромничай! Мне кажется, мы очень удачно дополняем друг друга. Ведь в области человеческих переживаний тебе нет равных!

– Да ладно, скажешь тоже! Давай лучше сгоняем посмотрим, как там наши! Что-то мне не нравится здоровье Вани! Начал опять покашливать.

– Весной у него всегда так. Но температуры нет. Он крутит такие маленькие кулёчки из газеты и плюёт туда то, что откашливается, чтобы Паша не стирала его платки.

А потом Паша сжигает это в печке. Периодически она сдаёт его мокроту на анализ - боится за детей. Помнишь, на день рождения Саньки к ним приезжал в гости Николай Евсигнеев со своей Серафимой, так опять они пели эту «Тубе­розу»! «Чёрную розу, эмблему печали, в час расставанья ты мне преподнёс, мы оба сидели и оба молчали, нам плакать хотелось, но не было слёз.» Разреветься можно! Серафима плакала! Эта песня родилась, когда не только туберкулёз, но и воспаление лёгких не лечилось, эти болезни были приговором. Причём чаще уми­рала молодёжь. Известна история, когда молодая девушка сама ушла из жизни вслед за одним из таких несчастных, а друг этой пары написал этот душеразди­рающий романс. Ну что, полетели?

День рождения Борьки отметили скромно, без гостей и песен. Попили чаю с пирогом, вручили Борьке подарок. Веселиться причин не было: вся страна оде­лась в траур.

* * *

Паша обживала новую квартиру в Давыдовке - она была намного скромнее предыдущих. Небольшая кухня с печкой, две комнаты со стенами, побеленными мелом. Двухквартирный дом с выходами на противоположные стороны стоял под старыми липами, здесь же росло несколько дубков, рядом - колодец с намотан­ной на барабан цепью и металлической ручкой. За небольшим полем начинались овраги и лес: для ребятни - заманчивые просторы для исследований, для Паши - вечный предмет страхов и переживаний. Она уехала от речки, а теперь - этот лес! Места тяжелейших боёв с немцами были напичканы укреплёнными пунктами, окопами, ходами сообщений и брошенным ржавеющим оружием.

У Паши стал портиться характер, и во многом благодаря Санькиным «скром­ным» усилиям. За три года он принёс три потрясения, три семейные трагедии: спокойный и рассудительный Иван, как мог, успокаивал жену, но квартирная сце­на каждый раз сотрясалась бурей со стонами и рыданиями.

Иван говорил Саньке: «Ты у нас как дед Щукарь! Он тоже все беды к себе при­тягивал, и тоже - совершенно на ровном месте».

Как-то Марчуков собрался к колодцу за водой, и Санька тут как тут:

– Пап, давай я ведро понесу!

Иван замешкался на одну минуту дома, а сын стрелой - к колодцу. Что ж, пока отец подойдёт, он и сам вытащит полное ведро, не раз уже помогал Борьке. Еле доставая в верхней точке ручку, Санька принялся наматывать цепь, таща полное ведро наверх. Неожиданно ручка выскользнула из рук и.
– мгновенный удар сверху по лбу.

Мальчишка отлетел на землю, и подбегающий Иван увидел лежащего сына: всё лицо его было в крови. Схватил его на руки и - домой, всего-то бежать пят­надцать метров. Уже после он думал: «А ведь надо было кровь вытереть!»

Только он появился на пороге - Паша так и села на стул: всё лицо Саньки в крови, а голова, как она рассказывала всем, безжизненно повисла.

Иван положил сына на диван, кинулся за нашатырём

для Паши. Тем временем Санька поднялся, подошёл к матери и принялся её успокаивать.

Паша пришла в себя и стала осматривать его голову. Выше лба вздулась шиш­ка, сорван кусок кожи на лбу и переносице, но переносица цела! Удар пришёлся вскользь: каких-то несколько сантиметров - и металлическая ручка могла размоз­жить череп.

– Сынок, голова кружится?

– Да нет, мама!

– Может, тошнит?

– Нет, не тошнит.

Пришла очередь Ивана получать удары и в бровь и в глаз: «Как ты мог оста­вить его одного?» и т.д. и т.п.!

Паша успокоилась не скоро, и только после того, как мальчишка стал бегать, как будто ничего не случилось; он быстро забыл о своём несчастье.

Младшей, Оленьке, в апреле исполнилось пять лет, и с ней особенных проблем не было: её за целый день можно было не услышать - копалась с игрушками, и не дай бог, чтобы кто-то взял у неё из рук что-нибудь: вот здесь неожиданно про­сыпался характер, и она могла закатить концерт.

Иван особенно любил младшенькую, потакал всем её капризам, носил на ру­ках и называл не иначе как «Олюшка». И хоть она болела не больше, чем другие дети, - то корь, то золотуха, - мать считала её состояние болезненным и усматри­вала в этом последствия собственной травмы, которая случилась с ней во время беременности.

Иван работал в правлении, которое было недалеко от их дома, но основное время он проводил на полях, куда уезжал на газике, выделенном главному агро­ному. О верховой езде Марчуков стал постепенно забывать.

Второе несчастье с сыном приключилось на второй год жизни в Давыдовке, когда он был на работе и стоны и стенанья Паши не слышал, зато вечером в пол­ной мере его грудь оросилась её слезами.

Как-то летним днём Санька носился с мальчишками по окрестностям и прибе­жал на обед с покарябанными, напухшими губами. «Что, подрался?» - спросила Паша. «Нет, ударился» - коротко ответил сын. И лишь когда он стал подносить ко рту ложку, мать увидела на месте двух ровных передних резцов прореху:

– Ну-ка, открой рот! Боже!
– закричала Паша.
– Где твои зубы? Что ты с ними сделал?

На месте передних зубов, пришедших на смену молочным, зияла дыра треу­гольником, широким основанием вниз. Причитая, Паша рассматривала то, что осталось от её гордости, и утешить её было невозможно.

Всё оказалось просто: ребята подтолкнули старую ржавеющую сеялку, стояв­шую на верху откоса, и оседлали её . Славно неслась ржавая конструкция под горку, и все смеялись, пока она не стукнулась о дерево, и кто-то слетел вниз ку­барем, а Санька, крепко державшийся за металлический поручень, о него же уда­рился зубами.

– Теперь будут тебя дразнить «карзубым»!
– говорила Паша.

У старшего сына начались выпускные экзамены в школе, и тут Санька забо­лел корью. Паша изолировала его в одной комнате, Иван, не болевший корью в детстве, ночевал на работе. Но, как Паша ни старалась, на последнем экзамене, по немецкому, Борьке сделалось плохо. Он еле добрался до дома с другом на ве­лосипеде и свалился в бессознательном состоянии. Болел тяжело, и Паша ночами молила Бога, вспоминала, как везла сына из Казахстана, как радовалась, что об­рела его вновь .