Untitled.FR11

Неизвестно

И только младшего Марчукова среди них не было: разве мог он, кроха, запом­нить своих родителей, исчезнувших с его горизонта так надолго? Что ж, будем знакомиться заново! Ба! Но вот и он, поспешил за всеми, но споткнулся о поро­жек, упал, поднялся и резво побежал туда, где собрались все. Здесь его ожидали широко расставленные руки отца.

А Ольгу положили на втором этаже в новенькую, пахнущую сосной кроватку, сделанную руками Пашиного отца, Ивана Степановича Киселёва.

Глава 26

ДОРОГА В НИКУДА

Два месяца в Хреновском санатории

Иван не сидел без дела. Он перезнако­мился со всеми на конезаводе и всё свободное время проводил среди лучших спе­циалистов по разведению породистых лошадей.

В июле пришла бандероль из Москвы: министерство здравоохранения высла­ло ему ещё пятьдесят граммов стрептомицина. И когда ему прокололи ещё один курс - зарубцевалась вторая каверна. «Таким красивым именем называют врачи дырки в лёгком, те, что нам организуют ма-лю-се-нькие твари, которых мы не видим», - шутил Иван.

После окончания лечения министерство совхозов выделило своему директору бесплатную путёвку в Ливадию на два с половиной месяца. Иван пытался отка­заться от поездки, мотивируя тем, что его ждёт работа и ему надоело отдыхать. Паша и здесь одержала верх:

– Поверь мне как медику. Эта болезнь коварная, и если ты не укрепишь свой организм под южным солнцем, всё может повториться. Ваня, ты жив только бла­годаря стрептомицину, который очень вовремя появился!

Можно было праздновать победу, но она ещё не была полной. К тому же поя­вилось много ограничений, соблюдать которые Ивану было нелегко. Например, скачка верхом на лошади входила в этот разряд.

Уезжая в августе в Ливадию, Иван надел свою новенькую гимнастёрку и гали­фе с сапогами. Глядя на это, Паша сказала:

– Ваня, возьми лучше несколько футболок, лёгкие туфли парусиновые да на случай, если ночи будут холодные, вот эту куртку из байки.

– А в чём я сфотографируюсь на коллективном фото? Я директор или как?

И действительно, он раз в две недели присылал по фотографии, где в наглухо застёгнутой гимнастёрке, перепоясанной широким офицерским ремнём, сидел, обнимая русалочку среди волн, Али-бабу в пещере, или стоял на скалах под кипа­рисами, устремляя свой взгляд в морскую даль...

Отвечая на письма, которые Борька старательно писал под диктовку мамы, на обороте одной из фотографий он пообещал скоро приехать и застрелить волка, которым всех мальчишек пугал полусумасшедший дед Еремей.

Иван вернулся домой в октябре, загорелый, окрепший, и с ходу втянулся в работу.

В декабре его вызвали в трест совхозов в Воронеж - скорее всего, по отчётно­сти, думалось Марчукову, но дело повернулось по-иному.

Набатов встретил его радушно, поинтересовался здоровьем, задал несколько незначащих вопросов, но Иван чувствовал, что главный разговор - впереди, и не ошибся.

Расширенная кадровая коллегия при обкоме внесла предложение на его «вре­менное перемещение на более спокойную должность», и было решено направить его главным агрономом лесопитомника в Колодезной, сохранив при этом оклад директора совхоза. Возражать было бесполезно. Но всё же Иван поинтересовался, кто возглавлял коллегию. Оказалось, первый секретарь обкома, он же предложил новую кандидатуру на должность директора

совхоза «Комсомолец». Сходить в обком к Ярыгину? Марчуков представил себе его ответ: «Ваня, здесь мои аргу­менты не будут иметь никакого значения!»

Дорога домой показалась ему долгой, и все размышления сводились к тому, что если бы он не заболел, это всё равно случилось бы, может быть, чуть позже и по другой причине. И очень даже возможно, что ему могли предложить долж­ность с повышением, но, в любом случае, его лишили бы дела всей жизни, того, чему он решил посвятить себя без остатка.

Он для себя уже давно определил: его призвание - земля, и ради него он от­кажется от любой высокой должности. Но, оказывается, его беды крылись в нём самом: он создал образцовое хозяйство, которым управлять должно доверенное лицо первого человека в области!

Иван вернулся домой чернее тучи.

– Паша, у меня отобрали всё... Всё, ты понимаешь? Всё, чего я достиг в своей жизни, брошено коню под хвост! Моя лаборатория по почвоведению и селекции растений, мой конезавод. Теперь сюда явится другой человек!

– Но они сказали же - это временно, чего ты переживаешь? У тебя есть мы, здоровье ты поправил, и мы будем жить ничуть не хуже, чем сейчас! Ну, пусть дома не будет такого, как этот, но жильё всё равно дадут.

– Паша, ты не понимаешь! Ничего временного не бывает. Меня выбили из седла.

– Да перестань ты, в конце концов! Ты посмотри, сколько для тебя сделали, чтобы поставить на ноги!

– Одни сделали, другие - подвинули. Прав был Троепольский! У меня теперь ничего нет - ни моих лошадей, ни совхоза, который я создал своими руками и го­ловой.... Ладно, родная! Есть у меня ты, есть Борька, Санька... дочка. Проживём!

Паша подошла, обняла мужа, и он неожиданно по-детски заплакал.

* * *

Иван ещё больше сблизился с директором таловского лесопитомника Никола­ем Евсигнеевым. Тот помог ему обустроиться на новом месте в Колодезной, ввёл в курс дела, посвятил в особенности и технологии выращивания саженцев. Они с Пашей стали частыми и желанными гостями семейства Евсигнеевых. И Николай Александрович, и Серафима Григорьевна, как могли, поддерживали Марчукова, понимая несправедливость решения властей.

Квартиру Марчуковым выделили трёхкомнатную. Евсигнеев прислал своих ра­ботников, чтобы побелили стены, покрасили полы, помог обзавестись мебелью.

Иван забрал с собой Феклушу и Марию Фёдоровну. Думал и о том, как пере­править Аргентину и Резеду в новое хозяйство (они не числились как совхозные лошади), пока нет нового директора, но потом отказался от этой затеи. «Добро­желатели» сообщат, и тогда не оберёшься шума!

Новый директор Аргентину не отдал, розрешил взять только Резеду. За два дня Иван сдал хозяйство, попрощался с Зотовыми и, загрузив свои пожитки на ЗИС Сергиенко, двинулся первым рейсом в места нового обитания, расположенные рядом с бывшим родным совхозом. Вторым рейсом Иван перевозил семью, и не­изменными спутницами, вившимися среди детей, были никем незамеченные две «воздушности», на свои лады обсуждавшие между собой по дороге этот переезд.