Улыбка Бога [СИ]

Гвор Михаил

Только гауптману Шмульке, несмотря на все вышеперечисленные пункты, было не по себе. Гауптман бомбил Польшу, принимал участие в «Битве за Англию». И хорошо знал цену уверениям пропагандистов. Над Ла-Маншем тоже не должно было быть ни одного «Спитти», если верить Толстому Генриху. Но они почему-то вываливались из облаков и прошивали любой оборонительный строй, оставляя за собой пылающие клубки на месте бомберов и затухающие последние вопли в динамиках…

Так то — англичане. А тут — русские. Они вовсе не «унтерменши», как бы ни капал ядовитой слюной Альфред

Розенберг… Русские летчики — умелые и страшные бойцы.

Шмульке в «Кондор» попасть не успел. Но «легионерам» рассказывать об Испании не запрещали. А они, все как один человек, вспоминая схватки в безоблачном небе над Иберийским полуостровом, и не думали скрывать уважения к противнику. Вот и крутил гауптман головой во все стороны, надеясь не прозевать черточку на горизонте. Которая вскоре становится лобастой «Ратой», а еще через несколько секунд попытается укусить огненными струями выстрелов…

Но все же прозевал. Огромная распластанная тень свалилась из ниоткуда, клацнула сотней мелких зубов в вытянутом тонком клюве и ушла к хвосту, обдав самолет чем-то очень похожим на помет. По крайней мере, гауптман сумел разглядеть в странной субстанции, залепившей обтекатель кабины, остатки недопереваренной пищи…

Потом стало не до разглядывания. Когда за странной тенью на «Юнкерс» Шмульке один за другим начали пикировать страшные твари, словно сошедшие с гравюр великого Дюрера… Взвыли в ярости пулеметы, сотрясая фюзеляж грохотом неумолчной стрельбы. Бесполезно. А еще гауптман понял, что не может ничего разглядеть сквозь оргстекло фонарей. Они прямо на глазах тускнели, превращаясь в нечто, сравнимое по прозрачности с темным бутылочным стеклом….

И встреча с землей оказалась полнейшей неожиданностью.

* * *

— А дальше что было, потом? — торопили окружающие худенького рядового, гордо восседающего на снарядном ящике.

Но рассказчик не торопился. Он со вкусом добил преподнесенную самокрутку, оглядел собравшихся бойцов, выждал еще с пол минуты для пущей важности и продолжил.

— А что дальше? Ну как те зверины фрицев потрепали, то поразлетались в разные стороны, что твои воробьи. Только говно кругом от них осталось. Сыпало, как из золотаревой бочки худой. По ним еще Петров, лейтенант, с перепугу хотел из зенитки шарахнуть. Еле отговорили. Не дело ведь, в божьих птахов снарядами пулять.

— В божьих? — недоверчиво переспросил усатый кряжистый сержант. — Ты уже вовсе забрехался! Сам же кричал, что те звери страшнее тещи.

— Так то снаружи страшнее! — отмахнулся от недоверчивого сержанта зенитчик. — Ты, Василич, тоже на вид не красавец. Зато душа мягкая! Как говно!

Последние слова утонули в общем смехе.

— Ну так вот! — продолжил «травить» рядовой. — Перебил ты меня, чичас вспомнить не могу… Точно! Что птица та страшная и воняет хуже нужника, то дело десятое! А вот что они своей стаей бомбежку сорвали, да двух «Юнкерсов» в болото вогнали, так за то я не только могилку той образине вырою, но и табличку приделаю. И напишу на ней крупными буквами: «Неизвестный науке

звероптиц, героически павший в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками!»

11 июля 1941. Белоруссия

Все-таки Василек везучий. Это еще дед с бабкой говорили, да он и сам знал.

Берегиню кто встретил? Василек! И не испугался дива лесного, а поговорить отважился. И деревню тем спас. Вот только берегиня пропала куда-то, как одежу, деревенскими бабами сработанную, забрала. Василек каждый день на ту полянку приходит, а Светы нету. Ну и ладно, нету, так нету, что уж сделаешь тут. У берегини свои дела, лесные, всяко важнее, чем с хлопчиком лясы точить.

Зато он еще одно чудо нашел! Чудо тоже мохнатое. Интересный, вообще, зверь. А здоровый какой! Спина выше Васильковой головы будет. Ненамного, но выше. Четыре ноги и два хвоста, сзади и спереди. Сзади тонкий, на бычий похож, а спереди здоровый, толстый. Зверь им рогоз рвет и в рот закладывает. Василек такого зверя на картинке видел. Слон. В Африке живет. И в Индии. Только на картинке слон без шерсти. И побольше ростом будет, там человек был рядом нарисован. И человек тому слону по колено.

А этот слоник маленький, но зато в шерсти весь. А ведь и такую картинку показывали! На другом уроке, на истории. Про древних людей учителка рассказ вела, как они на мамонтов охотились… Только в наших краях такие звери отродясь не жили. И маленький он что-то для мамонта. Может, потому что слоненок еще? Мамонтенок! Э, куда эта чуда мохнатая полезла, там же трясина! Стоит ступить — и всё, засосет!

— Не ходи туда, — закричал Василек зверю, — утопнешь!

Неважно, послушается тот, или просто спужается и убежит — лишь бы от болотины подале. Только слонику мохнатому те крики не слышны оказались. Как объедал заросли рогоза, так и продолжал этим заниматься. Потянувшись за очередной порцией, ступил еще на шаг вперед. Под толстенными лапами захлюпало…

Василек выломал лозину побольше и побежал к зверю. Не понимает словами, так по дупе объясним! Отгоним от болота, и все дела. На удары по боку, заросшему длинным волосом, зверь внимания и вовсе не обратил. А потом взял, да перехватил хворостину передним хвостоносом и засунул ее в рот. Сожрал, и вся недолга! И снова к болоту полез. Понятно, рогоз-то вкусный…

Ничего, сейчас! Что лозину схрумкал, то плохо. Зато мысль появилась разумная! Василек вытащил из котомки краюху хлеба, завернутую в тряпочку, отломил небольшой кусок и протянул зверю.

— На, ешь!

Мамонтенок задумчиво посмотрел на хлеб, повертел вокруг него кончиком переднего хвоста («Хобот» — вспомнил, наконец, хлопчик), осторожно взял незнакомое угощение и засунул в рот. Хлеб явно понравился. Зверь развернулся всем телом и потянулся к Васильку хоботом.

Но Василек, хоть и протягивал новый кусок, метров на пять от болота отступил. Слоник задрал хобот вверх, громко затрубил и побежал за ним. Пришлось отдать ему кусок. А следующий еще метров через десять, а потом… Когда краюха кончилась, болото было уже далеко.