Угроза вторжения
Шрифт:
— Ну.
— Гвозди гну! И последнее. Куда пошли мои пули? Не очки считай, а думай!
— Это… — Стас покосился на мишени. — В грудь. Две — в горло, две — голову.
— Молодец, сообразил. Теперь любой порядочный человек в бронежилете ходит. А ты стреляешь, будто вчера на свет родился.
Пистолет вылетел из правой руки Максимова, и, как только лег в ладонь левой, грохнул выстрел.
— Эта во лбу у бедолаги, — сказал Максимов, развернувшись лицом к мишеням. — Да. Можешь проверить.
Над дверью трижды тренькнул звонок.
— Что это?
— Гаврила вызывает, — сказал
— Вот, даже познакомиться толком не дали. — Максимов протянул ему руку. — Зови меня Максом, не обижусь.
Неприкасаемые
Кротов подошел к открытому окну, вдохнул полной грудью свежий лесной воздух.
Журавлев в который раз за день поразился перемене, произошедшей с Кротовым. Если бы ему сказали, что этот одетый в темно-синий костюм человек еще три дня назад ходил в линялом ватнике, он бы не поверил. Но Кротова на острове он видел своими глазами. Тем невероятнее казалась перемена. Кротов вел себя так, словно не было многолетнего забвения, четырех лет камеры, полного краха, в конце концов.
Три дня его держали на конспиративной квартире, где он запоем читал книги, изредка включал телевизор. Под охраной его провезли по городу, и Крот, прищурясь, смотрел на ларьки, яркие витрины магазинов и рекламные щиты вдоль дороги. Как было согласовано с Подседерцевым, Кроту разрешили посетить магазин мужской одежды. Там Крот выпил всю кровь у персонала, но в конце концов ушел довольный покупками.
Как доложил сопровождавший, Крот, выйдя из машины, постоял у подъезда, в последний раз оглянулся на шумную улицу и сказал: «Стоило городить огород? Я бы это сделал десять лет назад. И не пришлось бы разваливать Союз».
— Неплохо придумано. Сидеть в городе на конспиративных квартирах — это не для меня. Да и боюсь я Москвы. Очень нервный, знаете ли, город. Чиновничий город. А это накладывает свой отпечаток. Большая часть населения не пашет и не жнет, а руководит и перераспределяет. Живет интригами и карьерой, стало быть — на нервах. Нервный город, даже воздух в нем какой-то… — Кротов пощелкал пальцами. — Даже слова не подберу. Наэлектризованный, что ли.
— Сочи нравился больше? — спросил Журавлев, открывая портсигар.
— Не угадали, — ответил Кротов не оборачиваясь. — Сочи — это московский дендрарий, а не город. Те же лица, те же нравы. Помноженные на курортную дурь и вседозволенность. А вот Питер люблю. Странный и страшный город. С одной стороны, абсолютно чужеродный русскому духу, а с другой… Достоевский же не на Темзе родился, наш был, до мозга костей — русский. С нашенской, знаете ли, сумасшедшинкой. Наверно, ни одна страна в мире не имела двух таких принципиально разных по духу столиц. Никогда об этом не задумывались?
— Нет. У меня досуг лишь в последние годы появился. Да и то большую часть времени тратил бог знает на что.
— А вы заметили, какая стройка кипит в округе? Просто какой-то массовый строительный психоз!
Тихий подмосковный дачный поселок, действительно, напоминал ударную стройку союзного значения. Между сохранившимися старыми дачами торчали недостроенные остовы будущих особняков. Вместо праздно прогуливающихся
— Не завидуйте, заработали люди деньги, вот и вкладывают в жилье. Половина же по коммуналкам и «хрущобам» мыкалась, пока не разбогатела, — отмахнулся Журавлев.
— Не идеализируйте действительность, это плохо кончается, Кирилл Алексеевич. Уж я-то знаю, откуда и как берутся такие деньги. И не надо мне говорить, что правительство смотрит на эти дворцы сквозь пальцы, надеясь, что, вложив деньги в такие-то хоромы, человек не свалит за рубеж. Ага! — Стекла протяжно завибрировали — по улочке, надсадно урча и плюясь солярным смрадом, прополз панелевоз. Кротов проводил его укоризненным взглядом и досадливо цокнул языком. — И они считают себя деловыми людьми! По стране стоят заводы, работать надо не разгибаясь, как Форд и Крайслер, когда отстраивали Детройт. Каждая копейка должна быть в деле, а тут…
— Вам бы к Вольскому податься. В Союз промышленников. Но не будем о грустном. О нашем деле мнение уже сложилось?
— И да, и нет, — качнул головой Кротов.
— А конкретнее?
— Скажите, то, что Гаврилов сейчас говорил о боевиках Гоги Осташвили, правда? — Кротов обернулся и посмотрел на Журавлева.
— Источники у него надежные. Действительно, Гога держит в постоянной готовности пятьдесят хорошо вооруженных боевиков. Через полчаса он может задействовать резерв первой очереди в триста человек. А через двадцать четыре часа в Москву придется вводить дивизию Дзержинского, чтобы унять всех, кто встанет за Гогу.
— Бред! — передернул плечами Кротов. — Чтобы задавить мелкого фраера, которому папаша в свое время сподобился купить закон, власть должна бросить дивизию! Журавлев, до чего мы докатились? Дивизия! Как будто немцы прорвались в Москву. Осталось только заминировать мосты…
— Не надо, Кротов. Вы бы тоже обросли братвой, никуда бы не делись!
— Не знаю, не знаю… «Быков» я никогда не уважал. Жрут, как лошади, пьют, как свиньи, а ума — как у курицы. Хотя, если каждый крупный чиновник норовит обзавестись собственной бандой, назвав ее «спецназом», то поневоле задумаешься.
— Учитывая Гогины возможности, мы должны провернуть дело так, чтобы он до последнего дня не знал, что обречен. И главное, чтобы ему подобные ничего не заподозрили.
— Кирилл Алексеевич, — Кротов присел рядом на диван. — Гогу вам так просто не отдадут. Пусть Гаврилов даже и не мечтает. Ни КГБ, ни милиция, ни черт и бог с ним ничего не сделают, пока его не сдадут свои.
— Так считаете?
— Знаю. И вы знаете. Так что думайте, а я буду подсказывать. Надо заставить Гогу сделать неверный шаг. У него уже началась мания величия, как я понимаю. Сам может куролесить, сколько ему вздумается, но как только он подставит под удар всех, его сдадут. И тогда нельзя терять ни минуты. Поверьте, на следующее же утро будет стоять очередь из желающих завалить Гогу. И мы должны быть в ней первыми.