Угол покоя
Шрифт:
Она робко прошла пару шагов и встала. Под ногами было на удивление надежно. Влажное дыхание воды будоражило ее. Одной рукой она приподняла юбку, другой взялась за витой канат, размягченный дождями. Неуклонно, затаив дыхание, но без колебаний спустилась до нижней точки, потом поднялась. И уже под ногами камень. Когда вышла из темноты утеса под прохладный лунный свет, запах реки сменился запахами пыли, полыни, лошадей, сухого сена. Радостно взволнованная, чувствуя себя кем-то размером с куклу, подошла к корралю и, обогнув его, приблизилась к сараю. Положила согнутые руки на верхнюю жердь ограды, одну ладонь
Завороженно, не поворачивая ни головы, ни глаз, она смотрела разом и вверх, и вниз, и вперед, и в стороны. Перед ней, вплоть до ее ступней, лежала посеребренная, испещренная ямками пыль корраля, и противоположная сторона ограды прочерчивала эту пыль тенью, похожей на нотный стан. За рекой, на высоком берегу, ее окно светилось оранжевым светом; впереди чуть ли не до самой луны возвышался черный Эрроурок. С правой стороны была сплошная чернота утеса. Наверху открывалось небо – широкая серебристая полоса, которую прожгла и позолотила луна, словно метнувшая звезды гаснущими искрами к рубежу мироздания.
Она смотрела, расширив, как только могла, глаза, и, пока она смотрела, небосвод совершил головокружительные полоборота, так что теперь она глядела не вверх, а вниз, в каньон, наполненный свечением, где луна лежала на дне среди серебристой гальки – монетка, брошенная на счастье в некое космическое озеро Серпентайн.
– Я хочу… – сказала она, не зная, чего она хочет.
Ее шея напряглась, подбородок оторвался от рук. Она прислушалась – только что донесся какой-то звук. Потом услышала его снова, мелодичное протяжное завывание откуда-то ниже по течению. Звук умолк, затем подобие лая, и опять завывание.
По шее сзади пробежали иголочки. Она представляла себе, какие животные могут водиться в этих горах и пустынях, и знала, что это не пума: та жалобно хнычет, как обиженный ребенок. Звук был более глубокий и проникающий, чем тявканье и вой койота. Выходит, волк? Даже овчары, которые любили расписывать опасности своей жизни, признавали, что волков становится мало. Но кто еще? Из всех ночей, когда волку хочется задрать морду к луне и излить в завывании свою дикую душу, эта самая подходящая.
Звук пропал, рассеялся в небе, затерялся промеж стен каньона. Напрягая слух, она улавливала из воздуха лишь некий звон – нет, решила она, точно не из воздуха, а из ее собственной головы. Она опять опустила подбородок на сплетенные ладони и задумчиво вгляделась в рисунок тени на пыли корраля.
Минуту спустя звук послышался вновь, на этот раз определенно ближе. Его источник обогнул какой-то приглушающий угол; он двигался в ее сторону. В приливе боязни она отступила назад, оценивая взглядом расстояние до невидимого начала моста. Но потом замерла и повернула голову боком, чтобы послушать еще раз.
Что-то не совсем волчье было в этом волке, слишком человеческое. Он завывал слишком уж музыкально, в лае угадывалось что-то похожее на слова. С двойным облегчением она рассмеялась в голос. Это Оливер, едет домой в полночной тишине, перебирается из тени в лунный свет и опять в тень, шляпу, может быть, снял, рубашка распахнута навстречу мягкому
Осознание и вывод пришли почти рука об руку. Раз он возвращается домой с песней, долгий день, должно быть, дал результаты. Кто-то, должно быть, готов предоставить несколько тысяч долларов, необходимых ему, чтобы прорыть свою милю канала “Сюзан”. Любые возможные вкладчики средств, каких генерал Томпкинс пришлет следующей весной, смогут увидеть, как вода бежит по проложенному руслу от устья каньона и как растет пшеница на полынном уступе над Олпенами.
Еще один угол обогнут; звук внезапно сделался громче, усиленный эхом.
Будет весело всем вме-е-е-есте Вечерком сиде-е-е-еть и слушать Эти пе-е-е-есни по-о-о-од луно-о-о-ою…Один, довольный собой и мирозданием, он голосил так, что она не могла сдержать улыбку. Пропев мелодию, он тут же начал то же самое в басовом регистре, словно пытаясь гармонически подстроиться к самому себе, и ей пришли на ум гиды, о которых рассказывала Огаста: пропев последовательно две ноты в потолок баптистерия в Пизе, они добиваются того, что купол сливает одну с другой в полнозвучный аккорд.
Он так же ошалел от луны, как она. Ей уже слышно было, как звякают по камням подковы. Еще чуть-чуть, и он появится на площадке, где все видно. Импульсивно она шмыгнула в тень сарая, прижалась спиной к округлым бревнам и стала ждать, решив его удивить.
Копыта уже не по камням, а по пыли, ближе, ближе – остановились. “Фух, приехали”, – сказал Оливер. Скрипнуло седло. Она выглянула из-за угла сарая и увидела, как его длинная нога перемахнула через заднюю луку, как он, повернутый к ней спиной, согнулся и лег животом на седло, спешиваясь. И вдруг жесткий, сердитый возглас, и он повалился на спину в пыль.
Она вскрикнула и метнулась из своего укрытия на помощь. Мул шарахнулся в сторону, таща Оливера за ногу, которая все еще была в стремени. “Тпру, тпру!” – говорил он, судорожно садясь и ловя рукой то ли стремя, то ли свою ступню. Мул протащил его еще немного, потом они разъединились. Мул отбежал к дальнему забору и встал там под луной, кося глазом. Оливер сидел неподвижно.
– Боже мой! – воскликнула Сюзан.
– Господи, я бы убиться мог, ты что?
– Ох, ты упал, и я безотчетно… Ты не поранился? Не ушибся?
Он встал и принялся выбивать из штанов пыль, которая в лунном свете обволакивала его дымкой.
– Нет, – сказал он голосом, густым от отвращения. Пошел к мулу, подобрал упавшие поводья, обмотал их однократно вокруг жерди корраля, зацепил ближнее стремя за рожок и стал шарить по темному боку животного, нащупывая подпругу. – Ты-то что здесь делаешь так поздно? Зачем ты сюда пришла?
– Просто поглядеть на луну. – Она подошла близко и встала за ним, но он продолжал расстегивать подпругу и не оборачивался. – Я услышала, как ты поёшь. Подумала, значит, произошло что-то хорошее. Решила сделать тебе сюрприз. Прости меня, зря я так выскочила, когда ты упал.