Угол покоя
Шрифт:
И вот новое лето, 1887 года.
На этой широте летние дни долгие, летние ночи – всего лишь краткие промежутки темноты между протяженными сумерками, когда для звезд еще рано, и вбирающей звезды зеленоватой ясностью восхода. По всей земной поверхности солнце волочило ноги, но, едва спрятавшись за Летней горой, оно, как ребенок в игре, тут же пускалось там стремглав и вдруг выскакивало на востоке, когда, казалось, только-только скрылось на западе. Каждую четвертую неделю лета, когда светила полная луна, ночей как таковых и вовсе, считай, не было.
Чем этот поздний час ни считай, она пребывала в нем одна. Оливер был в городе, пытался спасти хоть что-то из виллардовского фиаско, добыть немножко денег за счет продажи части своих собственных акций. Если, думал он,
Было почти одиннадцать вечера; его задержка могла быть и добрым знаком, и недобрым. Дети давно спали, Джон, поужинав, сразу отправился в свою хижину, Вэн, прихлопнув последних мух и ночных бабочек, слетевшихся на свет, ушел к себе в палатку, Нелли час назад закрыла книгу, пожелала Сюзан спокойной ночи и удалилась в свою комнату. С усталостью в глазах после дня рисования, изнуренная дневным зноем, Сюзан Берлинг-Уорд сидела одна и, хватаясь, как утопающая, за спасательный круг культуры, литературы, цивилизации, пыталась читать “Войну и мир”.
Но слишком воспалены были глаза. Когда закрыла их и прижала пальцы к векам, выступили густые слезы. Сидя так, вглядываясь в красноватую темноту опущенных век, она слышала полнейшую тишь. Ни звука в доме-землянке, напоминавшем пещеру, ни вздоха из комнаты за печкой, где спали Бетси и Агнес. Ни мухи вокруг стекла лампы, ни мотылька. Она открыла глаза. Неровный огонек фитиля подрагивал бесшумно.
А за стенами безмолвного дома – безмолвные, выбеленные луной горы, беззвездное, опустошенное луной небо. Не крикнет птица или животное, не простучат по камням подковы, ничто не движется, кроме призрачных отсветов на поверхности реки, и ни малейшего шума, кроме еле слышного, как ход мысли, журчания воды. В голове у нее еще бурлило толстовское море, и контраст между тем переполненным человеческим миром и ее лунным безлюдьем был так велик, что она сказала вслух: “О, это все равно что пытаться подать знак с того света!”
1970 год ничего не знает ни об изоляции, ни о безмолвии. В самый наш тихий и одинокий час автоматический генератор льда в холодильнике вдруг щелкнет и уронит кубик, автоматическая посудомойка вздохнет, меняя режим, пророкочет в небе самолет, провибрирует воздух от чего-то движущегося по автомагистрали. Проскользят по небу красные и белые огни, пробегут по шоссе, отражаясь от окон, фары. Всегда есть радио с круглосуточными станциями, есть телевидение, чтобы претворить искусственный лунный свет в мерцающие картинки поздней передачи. Можно положить на вращающийся диск любое утешение, какое на нас действует, – хоть Моцарта, хоть Копленда, хоть группу “Грейтфул дэд”.
Но, когда жила в своем каньоне Сюзан Уорд, не было ни холодильников, ни посудомоек, ни самолетов, ни автомобилей, ни электрического освещения, ни радио, ни телевидения, ни проигрывателей. Глаза, уставшие от чтения, переключить было не на что, уши, тосковавшие по музыке или голосам, могли тосковать сколько угодно – или просить сестринской помощи у губ, способных насвистывать и вести одинокую беседу.
Она беспокойно встала, дождалась, чтобы в раздраженных глазах прояснилось, и пошла к двери. Снаружи – размытая бледность лунного света и потайное журчание реки внизу. Почти круглая луна висела с южной стороны прямо над головой. Она была не плоская, как иные луны, а зримо шарообразная; прямо-таки видно было, как она катится в пространстве. Ее свет опускался на голый пригорок и кухонную палатку, словно бледная пыль, и покрывал, как слоями снега, плоскости крыши над хижиной. Пейзаж можно было бы принять за зимний, если бы не тени: они были не синеватые и не светоносные, а черные, бархатные.
Ниже, по правую руку, каньон был непроницаем для взгляда, на воде ни проблеска; но маленькая площадка за рекой со стогом сена, сараем и корралем была рисунком, выполненным углем и китайскими белилами, точной, отчетливо сфокусированной миниатюрой в полосе лунного света из-за плеча скалы Эрроурок. Над плоскими тенями стога и сарая жерди корраля и стволы тополей магически круглились, подобно луне. Когда Сюзан зачарованно смотрела туда, деревья внизу, должно быть, тронул ветер, подувший вдоль каньона, и листва перед
Но где Оливер? Он никогда так поздно не возвращался из своих бестолковых, малопродуктивных поездок в город. Мгновенный страх, что его, может быть, сбросила лошадь, что он повредил себе что-нибудь по дороге, она прогнала. Он был не из тех, с кем такое случается. Беспокойства подобного рода она никогда за него не испытывала, даже в Ледвилле после того, как избили Прайси, когда Оливер ездил на работу вооруженный, ездил мимо врагов, которые не смели напасть на него из засады, хотя были не прочь.
Какая-то задержка, кого-то пришлось долго прождать. Может быть, даже некий успех. Оливер его более чем заслужил. Он отказался от четырех предложений, включая должность в администрации губернатора, оставаясь верным своему грандиозному плану, и она поддерживала его, разве не так? Поощряла его, подбадривала, верила в него, мирилась со всем, чего ей эта поддержка стоила.
Словно чтобы собрать в ладони воду с небес, она развела руки в стороны. Вновь подняла лицо к луне.
В окне сияла полная луна, — И сверху падал отблеск багрянистый, — Когда молиться начала она. Он длани превращал в рубин лучистый, Вправлял в нагрудный крестик аметисты, И вкруг чела, как некоей святой, Соткал ей нимб… [148]148
Из поэмы “Канун святой Агнессы” английского поэта Джона Китса (1795–1821). Пер. Е. Витковского.
От своего облика перед мысленным взором у нее перехватило дух. Она понимала, как выглядела бы со стороны… в чьих глазах – Оливера? Нет, он такого не замечает. Фрэнка? Возможно. Самое лучшее – в глазах Огасты. Стоя под луной, подставляя ладони мягко падающему свету, который придавал им эфирную бледность, она вглядывалась в эту бледность и думала мыслями Огасты: Не изменилась. Все та же Сюзан.
Верхняя половина тропинки к реке была обманчива, лунный свет, наплывая, скрадывал глубину; но, когда она вошла в тень Эрроурока, чернота обострила ей зрение и вселила осторожность в ее шаги. Спускаясь ощупью, преодолела скрипучий береговой гравий. Когда приостанавливалась, из расщелины в скале доносился плеск и бульканье реки; от воды шла прохлада. Глаза уже привыкли к темноте, и ей теперь видна была граница между матовой галькой и слабо отсвечивающей водой, отделанной там, где она перекатывалась из теснины в верхний омут, белым трепещущим кружевом. С того места, где Сюзан сейчас стояла, сарай и корраль за рекой выглядели иначе, они утратили выпуклость, растворились в бледности, лишенной глубины. Когда она запрокинула голову и посмотрела долгим взглядом на светящееся небо с тусклыми от лунного сияния звездами, зрачки снова сузились, и, опустив глаза, она поначалу не могла видеть саму себя.
Освещенный противоположный берег манил ее. Может быть, рискнуть и перейти мост в темноте, чтобы дождаться Оливера у корраля? Она подошла к мосту и стояла там во мраке, пока смутно не проступили предметы: бледные доски настила, черные утесы на фоне неба. Внизу сильно шумела река, щиколотки овевало влажной прохладой. Воду она не видела, лишь более темное перевернутое небо внизу, почти без звезд. Если судить только по тому, что сообщали глаза, мост мог покоиться на черном скальном основании, поблескивающем от слюды, – а мог быть переброшен через бездну, разверзающуюся под дном мироздания.