Угол покоя
Шрифт:
Ему было боязно, одиноко, он почувствовал себя маленьким. Хотелось перейти через мост, пока не началась гроза. Что если папа забудет и не придет? Что если мама так больна, что он не сможет отлучиться? Или умирает? Оставленный по ту сторону реки, он не мог перейти, потому что два раза уже нарушил запрет и знал, что должен быть наказан.
Он долго просидел у моста, прежде чем увидел, как отец спускается по тропинке и, не касаясь каната, топает по качающимся доскам, будто по незыблемому камню. Олли встал.
– Ей не плохо?
Отец поспешно взял его
– Думаю, не плохо. Надеюсь.
– Она плачет?
Теперь отец посмотрел на него внимательно, и спешка у него пропала. Он отпустил руку Олли, прислонился к утесу и набил трубку.
– Ей придется еще поплакать, пока все не кончится. Но она скоро поправится, если только врач сюда доберется.
В воздухе взбухал запах дождя, к нему примешивался сладкий аромат табака, затем сернистый дух спички, затем дым.
– Миссис Олпен грязная, – сказал Олли.
– Гораздо лучше она, чем никого. По крайней мере она добрая.
Они стояли молча, Олли так близко к отцу, как только можно было встать, не наталкиваясь на него. Север ярко мигнул, мигнул еще раз, когда из глаз Олли еще не ушла первая вспышка. Громко, а затем еще громче, треснул гром, и пошли раскаты. Весь наполненный чувствами, в том числе и ощущением греха, Олли стоял в струйке трубочного дыма и вместо того, чтобы смотреть на отца, смотрел на реку, которую испещряли ямками тяжелые капли, не мочившие их под стеной утеса.
Отцовская рука тяжело легла ему на плечо. Он замер. Вот оно настало. Он принимал это, знал, что заслужил. Пальцы жестко надавили на кости плеча. Отец сказал:
– Олли, ты сделал кое-что.
– Да, сэр.
– Ты сделал кое-что очень взрослое. Лучше никто не смог бы поступить.
Глаза Олли взметнулись к отцовскому лицу. Отец смотрел на него очень серьезно. Рука так давила на плечо, что Олли пришлось напрячься, чтобы не осесть под ней. Словно проверяя сопротивление, рука ушла с плеча и взяла Олли за загривок. Пальцы сомкнулись под подбородком.
– Ты молодец, дружище, – сказал его отец. – Знаешь ты это?
Сказал и отпустил словно в нетерпении, хотя Олли весь вечер бы тут простоял с этой рукой.
– Пошли домой, пока не вымокли.
Олли неуверенно протянул руку, чтобы отец его повел, но тот прищурил глаза:
– Ты ведь сам перешел, когда отправился за Джоном и миссис Олпен, верно?
Настало все-таки, да? Сначала похвала, а за ней наказание?
– Да, сэр.
– Трудно было?
– Нет, сэр.
– Боялся после того, что днем было?
– Нет, сэр. Немножко.
– Думал про то, что днем было? Думал, что могут наказать?
– Да, сэр.
– Если бы ты сделал это не для того, чтобы помочь маме, мне бы пришлось тебя наказать. Ты это понимаешь, да?
– Да, сэр.
– Хорошо. Мама не знает, и мы не будем ей говорить. Это бы только ее взволновало, а ей нельзя сейчас волноваться. Сам перейдешь назад?
Взгляд, которым они обменялись, был сродни обещанию.
– Да, сэр.
Отец жестом позвал его на мост, пропустил вперед, дал пройти по доскам несколько
Врач явился перед самым закатом. Олли и его отец, которых не пускали в дом, сыграли три партии в подковки, а потом дождь загнал их в хижину. Но дождь как начался, так и кончился. Выглянув наружу, Олли увидел, что дворовая пыль всего лишь слегка прибита, усеяна высохшими кратерами от отдельных капель, хотя молнии еще посверкивали. Поверх голоса Нелли Линтон, читавшей Бетси книжку в чертежной, почти беспрерывно ворчал гром.
Его отец нетерпеливо выбил трубку о дверной косяк. “Ну и вечерок выдался, в самый раз родиться”, – сказал он. Вдвоем они стояли в двери, выходившей на юг, и смотрели поверх каньона и крутых гор туда, где небо над долиной розовело, отражая закатный свет. Выше, над розоватой дымкой долинной пыли, оно все еще было голубым.
Дверной проем рядом с Олли опустел – его отец торопливо пошел вдоль хижины, как будто вдруг вспомнил о чем-то, что давно должен был сделать. Но, дойдя до угла, остановился.
– Боже ты мой, – сказал он. – Посмотри, что там.
Олли подошел к углу. На северо-западе солнце пробилось наружу над нижним склоном Летней горы и подмигивало поверх хребта Сотус массивной черной дождевой туче прощальным долгим подмигиванием. А над самым их каменным домом изогнулись, точно мосты между горами и приречными откосами, две радуги, одна над другой, и даже верхняя была яркая, как цветное стекло, с четкими краями, безупречная от горизонта до горизонта.
– Вот те на, твоя мама должна это видеть. Добрый знак, не иначе.
Они побежали мимо кухонной палатки, к подошвам липла влажная пыль. Отец Олли постучал, прислушался, открыл входную дверь. Олли из-за его спины была видна закрытая дверь спальни. Он ждал – отец прошел через комнату и постучал одними ногтями.
– Сю? Сю, если можешь, выгляни наружу. Это прямо-таки знак, самая образцовая двойная радуга на свете.
Дверь спальни открылась, в ней стоял врач, широкий, в одной рубашке, его ладони с растопыренными пальцами были подняты. Позади него горели, казалось, все лампы, какие были в доме; его тень протянулась до самой входной двери. Олли с ужасом увидел, что его воздетые негнущиеся пальцы блестят, вымазанные кровью.
– Вашей жене сейчас не до радуг, – сказал врач. – Три минуты назад она разродилась дочкой.
Пускай пролетят два года – они и правда пролетели птицами, каких видишь, сидя у окна. Семьсот тридцать восходов солнца, семьсот тридцать закатов. Двадцать четыре полнолуния, двадцать четыре новолуния. У женщины – шесть рассказов, один роман в трех частях, пятьдесят восемь рисунков. У мужчины – автоматический водослив и ящик для измерения водного потока, оба изобретения описаны в технических журналах, ни одно не запатентовано. У обоих – у всех – три прилива надежд и три разочарования, последний раз из трех – когда Генри Виллард безуспешно попытался расширить свою империю.