Ученик колдуньи
Шрифт:
Крысята запищали громче, цепляясь крошечными лапками за прутья, тычась друг в друга усатыми мордочками и пытаясь выбраться из западни. Словно знали об уготованной участи. Как бросить их здесь? Как позволить поганым ведьминым любимцам сожрать несчастных? Ведь каждый крысенок мог оказаться человеком! Ведь и Дэнни мог очутиться среди них!
Последняя мысль придала Гвендолин уверенности.
Время убегало. Минута промедления могла стоить Айхе жизни, а она тут возилась с крысами. Ситуация осложнялась тем, что прутья у клеток были железными и весьма добротными:
— Ключ, — пробормотала Гвендолин, — он наверняка где-то рядом.
Отмахиваясь от подозрения о том, что ключ, в общем-то, мог находиться где угодно, она принялась обшаривать стол и близстоящие стеллажи. Крысы разразились протестующим писком.
— Не там ищу? — догадалась Гвендолин и направилась к камину. — А где нужно? Здесь?
И действительно, связка ключей лежала на каминной полке. Гвендолин мысленно застонала: это же еще нужно было выбрать подходящий! Она уже протянула руку, когда взгляд упал на фигурный прозрачный сосуд, покрытый пылью, заткнутый пробкой, перевязанный грубой бечевкой и запечатанный сургучной печатью. В сосуде что-то шевелилось… нет, трепыхалось… нет, пульсировало. Что-то темное, скользкое, перевитое круглыми шнурками… нет, кровеносными сосудами.
— Ой, мамочка! — Гвендолин выпучила глаза. Да это же было сердце, настоящее человеческое сердце, живое, бьющееся! Дурнота навалилась вместе с волной предобморочной слабости; Гвендолин только теперь осознала, куда угодила: в самую сердцевину ведьминого логова! И не сносить ей головы, если Кагайя вернется!
Клацая зубами от страха, Гвендолин схватила с каминной полки ключи. Выронила — связка с лязгом стукнулась об пол и отлетела под стол.
— О, нет! — в отчаянии взвыла она и полезла доставать.
Пришлось обогнуть монументальную громадину с тыла. Гвендолин присела, шаря ладонями на полу под ящиками. Ну где же, где… И замерла, расслышав шелест многослойного одеяния и тихие, торопливые шаги. Сердце остановилось. Дыхание сперло. И почти не осталось сил сдерживать подкативший к горлу вопль ужаса.
Кагайя вернулась. Все кончено. Для нее, для Айхе, для Дэнни. Для мамы с папой. Вот она, смерть, такая страшная, такая… обыденная.
— Так-так-так, — раздался надтреснутый старческий голос.
Не Кагайя?..
— Гляди-ка, как недурно она тут обжилась: золото, драгоценности, аквариумы, морские чудища. Всегда питала к ним нездоровую слабость. Устроила гадючник. Видать, заботится о своих питомцах, холит и лелеет, живым кормом снабжает, из которого, притом, половина — люди. А у родной сестры камешек стащила, бесстыжая.
Старуха пошаркала к камину. В щель между ящиками Гвендолин отчетливо видела ее приземистую, иссохшую фигуру. Шелковые юбки неприглядно висели на старческих костях и как будто слегка просвечивали, но Гвендолин от испуга находилась уже на грани обморока: могло и померещиться.
— Ну да ничего, я свое верну, — благодушно проворчала бабка. — Ишь, мальчишка! Думал, утащит амулет и уйдет безнаказанным. Еще чего! Пусть теперь повертится.
Гвендолин
— И чего тут у нас? — продолжила старуха, перебирая банки на каминной полке. — Гляди-ка, человеческое сердце. Уж не дракона ли мерзавка выпотрошила?
Гвендолин затаила дыхание.
— Нет, старовато для мальчишки. И мелковато. Ему же лет пятьсот, а дракон — сущее дитя, его сердечко не так бы трепыхалось, оно бы эту склянку просто расплавило. Дура моя сестрица, дура набитая. Отправила гаденыша на смерть, а могла бы выдернуть сердечко — это же какая силища! Хм. Где же камень?
Гвендолин зажмурилась, подтянула коленки к груди, молясь про себя об одном: только бы все поскорее закончилось. Только бы старуха ее нашла — или убралась восвояси!
— Тут его нет, — заключила Ципрея, шаря по столешнице. — И в ящиках, чую, нет. Вот незадача. Неужели на себя нацепила? Это что же получается, из-за ее дурости целый мир погрязнет в хаосе? Вот бестолочь!
И, блеснув витиеватым ругательством, она зашаркала к двери. У порога остановилась.
— Нет здесь никакого договора, — неожиданно заявила бабка. — Глупый дракон ничего не подписывал и душу свою не продавал. Заколдованная раковина на его шее — вот чем мерзавка его пленила. Привязала к себе крепче любых печатей и кровавых подписей и помыкает, как хочет. Сними оперкулум и разбей. Это известковая крышечка брюхоногого моллюска, ее любой булыжник в труху измельчит. Только колдовство тоже нужно распутать, а это не каждому под силу. Твоих-то сил хватит?
Так это что же получается, старуха знала, что Гвендолин прячется под столом? И что разыскивает договор Айхе? И мысли ее читала?
— Тут мне больше делать нечего, — подвела итог Цирцея.
— Стойте! Подождите! — закричала Гвендолин, вскакивая с колен. — Скажите только, он еще жив?
Однако колдунья словно растворилась в воздухе.
— Поторопись, — прошелестело в пустом кабинете ее прощальное напутствие.
Выдохнув от облегчения, Гвендолин наконец вспомнила о крысятах. Снова полезла под стол за ключами, подобрала под размер замочков и принялась поспешно отпирать клетки одну за другой. Зверюшки горохом посыпались на пол и кинулись врассыпную.
— Бегите, бегите, — поторапливала Гвендолин. — Да смотрите, не попадайтесь больше.
Теперь в кабинете Кагайи, если верить призрачной бабке, ее ничто не держало. На всякий случай она подергала за ручки ящиков стола — разумеется, заперты! А замочные скважины и вовсе отсутствовали. Очевидно, ящики запирались колдовством — осторожная ведьма доверяла лишь собственным чарам. И не выяснишь, лукавила ее сестра или нет. У Гвендолин не оставалось выбора, кроме как принять старухины слова на веру и пуститься в обратный путь.