Ученик колдуньи
Шрифт:
«Разбей амулет», — велела Цирцея. Как будто вырваться на арену и отвоевать Айхе у морской гадюки — плевое дело, проще, чем отобрать соску у младенца.
— Горазда бабка советы давать, — ворчала Гвендолин, сбегая по винтовой лестнице. — Взяла бы да поднапряглась, раз самая умная. Уж ей-то вызволить дракона не стоило бы ни грамма усилий! Сама же, кстати, и натравила на него Аргуса, а теперь великодушной прикидывается. Может, зря я ее послушала?
Чувствуя, как тает едва окрепшая надежда, Гвендолин прогнала пессимистичные мысли. От них опускались руки и охватывало смертельное уныние, а следовало не раскисать. Следовало, наоборот, собрать волю в кулак. И поверить:
Гвендолин провела в замке не больше получаса, а между тем, площадь перед крыльцом пугающе изменилась. Пустынные кленовые аллеи окутала серая хмарь, словно бог теней добрался и досюда. Насыщенный тревожными предгрозовыми запахами ветер полоскал листву деревьев и закрывал солнце клочками туч, расцвеченных в жутковатые багровые тона.
Гвендолин поежилась. С детства боялась непредсказуемых летних гроз, частенько перерождавшихся в ураганы и чреватых разрушительными последствиями, и предпочитала не высовывать носа на улицу. Но сейчас ее не остановили ни молнии, ни грядущий ливень. Спотыкаясь от бессилия, она бежала между каналами с потемневшей, покрытой рябью водой, мимо часовен и возмущенных ветром садов. Привычный страх тугим клубком свился в желудке и то и дело прокатывался по телу волнами озноба.
Невзирая на тучи, окончательно слизнувшие с небосвода солнце, в замок никто не возвращался: ни гости, ни прислуга. Задыхаясь от бега, Гвендолин приближалась к месту сражения в полном одиночестве. Ветер уже доносил до нее шум голосов, слившихся в сплошной гомон. Это хорошо, хорошо, твердила она себе; это значило, что битва до сих пор продолжалась.
Дотащившись до верхней террасы амфитеатра, она в изнеможении рухнула на колени.
На трибунах царило небывалое возбуждение. Растеряв последние капли фальшивого достоинства и самообладания, божества, духи и мелкая шушера из их свит превратились в свирепое, кровожадное скопище: галдящее, ревущее, осатаневшее. Толпа в исступлении требовала крови.
Едва не оглохнув от сумасшедшего гвалта, Гвендолин наконец взглянула на арену. Последний бросок гадюки, тянущей за собой черно-багровый шлейф дыма и кровавых брызг, последний надрывный рык, клокочущий в драконьей глотке, — и Айхе рухнул на камни, корчась в агонии. Он рвано дышал, оскалив зубы, покрытые кровавой пленкой.
— Нет, — Гвендолин остолбенела, отказываясь верить собственным глазам.
Опоздала. Не спасла. Бросила одного в самый тяжелый момент.
— Айхе! — заорала она. Вскочила на ноги и кинулась вниз по лестнице — откуда только взялись силы?! Споткнулась, грохнулась со всего размаху и расшиблась об острые ступени. Ободранные ладони, локти, колени обожгло болью, ссадины залепила грязь и каменное крошево, из глаз брызнули слезы, но не было времени размениваться на царапины, когда внизу, на арене, умирал Айхе.
Ее надсадный крик, как ни странно, привлек внимание зрителей: трибуны чуть притихли, сотни мерзких рыл, перекошенных порочным вожделением, обернулись и впились глазами в маленькую фигурку, бегущую по ступеням.
Размытыми мазками пронеслись мимо физиономии вампиров и амазонок. Осталась позади остолбеневшая Нанну. Невольно расступились ныряльщики.
Преодолев последние ступени, перебравшись через каменный борт, Гвендолин вырвалась на арену.
Айхе уже изменился: мириадами голубых искр обернулись разметанные по земле крылья, осыпалась
Глупый, самоуверенный мальчишка, дерзнувший сразиться с богом, — что от него осталось? Гвендолин, рыдая, упала на колени возле избитого, искалеченного тела, изорванного чужими зубами: рубаха превратилась в лохмотья, грязная от пыли, пота и крови грудь судорожно дергалась, а в боку зияла рана: морская гадюка успела вцепиться ему под ребра. Айхе не дышал, а хрипел от боли урывками сквозь зубы. И судорожно пытался подняться. С каждой попыткой из раны вытекали новые струйки крови.
— Не двигайся, — выдавила Гвендолин, захлебываясь слезами. — Пожалуйста, не двигайся!
Сзади послышалось шипение, и сырое, смрадное дыхание окатило спину.
Гвендолин рывком обернулась.
Гадюка нависла над ней, вытаращив мутные рыбьи зенки. Зубы, каждый длиной в полметра, торчали из раззявленной пасти, покрытая жиром черная чешуя лоснилась. От твари разило удушливой, тошнотворной вонью.
Трибуны сковала гробовая тишина. В немом предвкушении, подрагивая от сладострастия, боги ожидали, как кошмарные челюсти схлопнутся вокруг новой жертвы и перекусят пополам. Кто-то аж заскулил от вожделения, когда девочка поднялась на ноги и бесстрашно выпрямилась перед мордой чудовища: тощенькая, жалкая тростинка, стиснутые кулаки, залитое слезами лицо и тоска, тоска в глазах.
— Не тронь его, — произнесла Гвендолин. — Не смей. Его. Трогать.
Гадюка угрожающе качнулась навстречу — Гвендолин не шелохнулась. Смерть дышала в лицо, но она видела вещи похуже смерти. И не страшилась.
— Уходи, — услышала она со стороны собственный надломленный голос. — Ты победил, уходи.
И к изумлению толпы, гадюка вдруг отпрянула. Ее словно вытряхнуло из дымного облака. Вернув первоначальный размер, освобожденная рыба метнулась прочь, к хозяйке.
А Гвендолин, не моргая, уставилась в черный провал под капюшоном, заменяющий Аргусу лицо. Тупая, ноющая боль зародилась в груди: где-то в районе сердца, где-то на уровне души.
— Уходи, — в смятении повторила Гвендолин.
Аргус продолжал смотреть на нее. Она почти физически ощущала этот взгляд: пронзительный, выворачивающий душу, пропитанный нечеловеческой болью и бесприютной тоской — самой сильной и самой горькой тоской в мире. А потом повернулся и бесшумно заскользил прочь. Гвендолин проводила его глазами: бога ночных теней, безмолвия и одиночества.
К реальности ее вернул мучительный стон. Айхе согнулся, зажимая рану в боку, сквозь его пальцы медленно сочилась темно-вишневая кровь. Спустя мгновение его плечи поникли, тело расслабилось и окровавленная ладонь безвольно соскользнула на землю.
Гвендолин кинулась на колени. Склонилась над ним, дрожащими руками убирая волосы с его липкого и грязного от пота лба.
— Потерпи… потерпи… сейчас…
А что, собственно, сейчас? Чем она могла ему помочь?
Она в отчаянии оглянулась на волнующиеся трибуны, ожидая поддержки, помощи. Но зрители утратили к бесславно павшему герою поединка всякий интерес. Одни довольные, другие разочарованные, они разбредались, с беспокойством поглядывая на чернильно-багровые тучи. Впрочем, некоторые остались на местах, дожидаясь окончательной развязки. А по центральной лестнице в окружении обеих любимиц чинно спускалась Кагайя. Ее фантастическая прическа гордо реяла над вереницей гостей. На арене к ней присоединилась тройка ныряльщиков с копьями, однако близко подойти не посмела: застопорилась у ограждения.