Ученица
Шрифт:
— Вот все вы тут бегаете, купаетесь, катаетесь, а мне приходится лежать, и никому до этого нет дела, давай только деньги. Это очень обидно! — говорила она.
— Нет, мамочка, дорогая, я буду с тобой всё время, пока ты не выздоровеешь, и только по утрам буду ходить купаться.
Если бы меня кто-нибудь спросил, желаю ли я, чтобы мама начала поскорее выходить, — я должна была бы ответить: «Нет». Мысль не говорить больше с Равенским казалась мне очень страшной, и я гнала её из головы. Меня успокаивало такое рассуждение: если нужно чтобы я виделась с ним, то это окажется возможным даже и тогда, когда я буду выходить с мамой; если же не нужно, то сил моих не хватит, чтобы хитрить и обходить все препятствия.
VI
Как
— Ну, как здоровье вашей матушки? — спросил он.
— Спасибо, дня через два она уже вероятно выйдет.
— А вы как?
— Я?.. Мне кажется, что я ещё во всю мою жизнь не была так счастлива как сегодня и вчера.
— Неужели на вас производит такое сильное впечатление крымская природа?
— Не знаю…
— Хорошее дело — юность: всё кажется в розовом свете.
— Нет, мне, напротив, далеко не всё представляется розовым.
— Однако, вы чувствуете себя счастливой, а это уж много, очень много… — повторил он и нахмурился. Помолчав, Равенский поднял голову и спросил. — Скажите, профессор П. был ваш родственник?
— Это был мой отец.
— У вас в чертах лица много общего. Я слушал его лекции, и так немного был знаком… Да… Вот вы сказали, что вам далеко не всё представляется в розовом свете; но что же в вашей личной жизни может быть мрачного?
— Ну, хотя бы необходимость жить не с теми и не для тех, кого любишь… Потом маскировать каждый свой поступок, а иногда и каждое своё желание, и каждую мысль, иначе говоря — лгать и лгать. И всё это потому только, что я девушка, а не мужчина.
— Это всё временное. Жить для тех и с теми, кто близок вашей душе, вы будете, когда станете самостоятельной. Я думаю также, что можно обойтись и без маскарада своих мыслей и желаний. Вот вы со мною говорите и, надеюсь, не лжёте.
— Потому что вы не такой как все.
— Совершенно такой… Нет, из-за этих причин хандрить не стоит, — ваше всё впереди; а вот когда позади лежат одни обломки желаний, из которых уже ничего нельзя склеить, а впереди яма, — это — грустно. Но и на эту грусть есть утешение, — это дети. Может быть, который-нибудь из них и сделает то, чего не удалось отцу…
Мы надолго замолчали. Море было гладкое, искрящееся, удивительно синее. Из-за фиолетового Аю-Дага показался пароход. Его дым ложился длинным, параллельным горизонту облаком и не двигался. Было очень душно, но я решила не идти купаться, чтобы не потерять ни одной минуты.
— Скажите, Николай Иванович, — спросила я, — отчего не все учителя преподают так как вы, т. е., чтобы их можно было слушать действительно с интересом? Ведь если кто решился быть учителем, — значит, он чувствовал любовь к этому делу?
Равенский ответил не сразу.
— Вы задали довольно наивный и вместе с тем очень сложный вопрос. Прежде всего я думаю, что и моё преподавание очень далеко от идеального. Затем многое зависит от самого предмета, который преподаёшь. Главная же беда в том, что большинство учителей скоро устаёт. Лет через шесть-семь они начинают жить только для себя, но не для своего дела. Вот Алексей Фёдорович, — преподаватель физики, — какой это был интересный человек! Сколько он прочёл… За недостаточных учеников из своего кармана платил… А теперь он только читает одну газету, — вот в которой евреев бранят. С новой художественной литературой он знаком столько же, сколько и дворник того дома, в котором он живёт. За наукой своей Алексей Фёдорович следит плохо и больше для того, чтобы не оскандалиться в классе или где-нибудь в гостях рассказать о силе радия. И даже голос у него стал другой. Говорит — точно метроном щёлкает. В классе он тоскует и учеников
К сожалению, Алексеями Фёдоровичами становятся из нас весьма многие. Другим мешают делать своё дело вопросы чисто шкурные или плохое здоровье. В итоге же хороших учителей очень мало… Однако, я вам наговорил, может, и того, о чём вам ещё думать не следует. Но комплимент за комплимент: вы сказали, что я не такой как все, и я вам скажу, что и вы мне кажетесь не такою как большинство девушек вашего возраста.
2
«Валашская легенда». Прим. ред.
У меня вся душа сжалась от радости, и всё во мне засмеялось.
— Смотрите, — сказал Равенский, — пароход уже совсем близко. Какой же это? Вероятно, товарный.
Он чуть поднял голову и прочёл: «Синеус».
— Однако, какое у вас сильное зрение.
— Да, я вижу очень далеко… Ну, а мне пора. Режим, — ничего не поделаешь. Ах, как это скучно, если бы вы знали! Зимой живёшь по расписанию, а тут ещё и летом расписание…
Мы пошли рядом. Возле гостиницы Равенский приостановился.
— Позвольте мне ещё пройти с вами, — я ведь совершенно свободна, — сказала я и сама испугалась.
— Как хотите, но я должен вас предупредить, что живу далеко, в самом конце заречной части.
— Ничего.
Я и Равенский миновали целый ряд великолепных дач и красных каменных заборов с выглядывавшими из-за них кипарисами. Потом мы свернули влево и по доскам перешли через узенький ручей. Начались бедные кварталы с одноэтажными домиками и пылью. Срывался ветерок и порошил глаза. Сначала не говорилось, а потом я спросила:
— Как вы думаете, что сильнее — человеческая воля или судьба?
— В судьбу как в нечто всемогущее я не верю. Мне кажется, что всякое событие в жизни отдельного человека есть результат суммы событий, составлявших его предыдущую жизнь. Эти же событии находятся в тесной связи с личными физическими и психическими качествами данного человека. Силен он духом и мозгами — много сделает и память о себе оставит, а слаб — ничего не сделает, и забудут его через три дня. Вы меня поняли?
— Да. А как, по-вашему, жизнь женщины и жизнь мужчины может быть одинакова?