Ученица
Шрифт:
— Тебе жаль Равенского? — спросила я однажды Зину после урока словесности.
— Ну, конечно, жаль. Хочешь ветчины?
Я ничего не ответила и, отпросившись у классной дамы, ушла домой. Вечером я заперлась у себя в комнате и плакала, потом пробовала молиться и не могла.
Перед масленой мы подали ему тетрадки с новым
Я растерялась и машинально перелистывала своё сочинение. Отметки не было, а только в конце стояло: «Хорошо, очень хорошо!..»
Начальница объявила, что до самых экзаменов у нас будет преподавать словесность Козликов. Боже мой, что это были за уроки! Мы без конца и устно и письменно разбирали поступки Онегина и Татьяны и… только. Говорил Козликов как сквозь сон, и в классе видимо очень скучал. Я начала получать у него семёрки, и это меня нисколько не огорчало.
Я жила в самой себе, кроме Зины ни с кем не говорила, и всё будто чего-то ждала. Мама хотела пригласить доктора по нервным болезням, но я отказалась наотрез. В это время мне бывало смешно только от сознания, до какой степени нечутки все близкие мне люди. Они искали причины моей тоски и в переутомлении, и в плохом питании, и в простуде, но только не в том, что я на восемнадцатом году моей жизни могла серьёзно любить и мучиться. И мама и тёти были убеждены, что я живу точно такою же жизнью, какою жили и они в мои годы, забывая, что с тех пор прошло четверть века, и люди очень изменились.
Незадолго перед Пасхой, когда уже таяло, и поговаривали об экзаменах, я пришла в гимназию с невыносимой головной болью, — не хотелось оставаться дома и разговаривать с мамой. Был конец большой перемены. Звонок трещал особенно резко и назойливо. Сотни голосов гудели в коридорах. Я, закрыв от боли глаза, сидела не двигаясь
— Mesdames, вместо четвёртого урока будет панихида. Вчера скончался в Ялте Николай Иванович Равенский. Идите в зал, только без шума и попарно.
Начальница вдруг покачнулась, покачнулись и двинулись куда-то в сторону окна и кафедра, а белые стены стали голубыми. В ногах у меня сладко заныло, а потом кругом наступила темнота.
Я очнулась в учительской. Две классные дамы суетились, расстёгивая мой корсет. Горничная Даша держала в руках графин. Голова у меня была мокрая. Начальница, с перепуганным лицом, стояла сбоку. Заметив, что я уже открыла глаза, она быстро заговорила:
— Ну, ничего, ничего, теперь всё прошло! Видите, какая вы впечатлительная! Вам нужно отдохнуть. Сейчас же поезжайте домой. Даша! Ты проводишь барышню до извозчика.
Весной как и каждый год с тех пор, как существует наша гимназия, были экзамены, и я перешла в седьмой класс. А теперь, когда я пишу всё это, мы с Зиной окончили и восьмой. Жизнь идёт ровно, иногда даже весело. Тяжко бывает только по ночам, — слишком много думается. Иногда я зажигаю свечу и босая иду к столу, чтобы достать из ящика письмо с уже пожелтевшими краями, и в сотый раз перечитываю фразу: «Мысли мои всегда с вами»…
Осенью я собираюсь поступить на курсы и утопить своё горе в холодной науке. Но, что бы эта наука и читающие её люди ни говорили, меня никто и никогда не разубедит в том, что я живу не одна, и что люблю и любима я так же, как любят живые живых.
1906