У брата бывшего. В постели. Навсегда

Серова Ираида

Он наклонил голову, лбом коснулся моего. Пальцы откинули растрёпанные волосы со лба, скользнули в мои волосы и крепко зафиксировали меня перед собой.

«Я не вынесу, если ты снова пострадаешь».

Его голос был низким, сдавленным, с безумной серьёзностью.

В тот момент я поняла — он не просто нежен. Он клялся. Клялся всей своей жизнью.

Я прижалась к его ладони, носом коснулась его пальцев, голос дрогнул: «Ваня, я в порядке».

Он помолчал, потом внезапно обнял меня.

Не

обычное объятие.

Такое, из которого нельзя убежать и не хочется.

Грудь к груди. Его сердце билось громко, как барабан, каждый удар отдавался в моём груди. Я чётко чувствовала запах антисептика, смешанный с его собственным холодным ароматом — успокаивающим до удушья.

«Отныне я не отпущу тебя ни на шаг», — прошептал он, легко поцеловав меня в макушку. В момент поцелуя его пальцы медленно скользнули по моей талии вниз, лёгко, как проверка, но с предупреждением.

Это было прикосновение с сильным чувством обладания.

Сдержанное.

Но неуловимое.

Я инстинктивно прижалась к нему ближе.

Его рука сжалась ещё крепче, словно надела на меня невидимые оковы.

«Не убеги», — прошептал он. Дыхание коснулось моей ушной раковины, вызывая дрожь по всему телу.

«Ты моя».

Эти слова вошли в меня как клеймо.

Когда врачи убрали аппарат искусственной вентиляции, Ваня почти поднялся, крепко обнял меня у кровати. После ухода врачей он потянул меня к себе, наклонил голову и медленно поцеловал в брови.

Поцелуй был лёгким, но медленным.

Так медленно, что я чувствовала каждое тепло его губ, так медленно, что боялась дышать неправильно.

Его пальцы скользнули по моей спине вниз, крепко прижали меня к себе за талию.

В тот момент я чувствовала его дыхание, жар его ладоней, безудержную паранойю, скрытую за нежностью.

«Больше не уходи от меня», — прошептал он, носом коснулся моей шеи, дыхание горячее.

Я кивнула, голос едва слышный: «Не уйду».

Он тихо усмехнулся, наклонил голову и поцеловал меня в уголок губ — легко, не глубже, но оставляя жажду.

Нежно.

Сдержанно.

Но удушающе.

В этот момент завибрировал телефон.

Неизвестный номер.

Рука Вани сжалась мгновенно, взгляд стал ледяным: «Не отвечай».

Но я всё же нажала кнопку.

После шипения статики прозвучал холодный, острый мужской голос:

«Соня Волкова. Третий рудник. Завтра в полночь. Не приходи одна».

Телефон отключили.

Я застыла, словно облили ледяной водой.

Третий

рудник.

Бабушка.

Фотография отца Вани.

Шепот Алексея…

Все тени обрушились на меня сразу.

Ваня резко прижал меня к себе, крепко сжал плечи, голос дрогнул от ярости: «Кто это? Что он сказал?»

Я подняла глаза, встретила его покрасневшие веки: «Он велел мне… прийти на третий рудник».

«Нельзя», — прошипел он, голос надломился.

В следующее мгновение он крепко вдавил меня в себя, подбородок лег на мои волосы, дыхание частое, почти прерывистое.

«Это ловушка».

«Я знаю», — прошептал я, подняла руку и погладила его спину. «Но я не могу прятаться».

Он помолчал долго, кадык дернулся, вырвался глухой рык.

«Хорошо», — прошептал он.

Он поднял голову, лбом коснулся моего, пальцы слегка сжали мой подбородок, заставив смотреть ему в глаза.

В его глазах — страх, ярость, нежность и безумная преданность.

«Я пойду с тобой».

Он наклонил голову и медленно поцеловал меня в уголок губ. На этот раз поцелуй был глубже, тяжелее.

Поцелуй, который говорил: я пойду с тобой в любую бездну.

«Но запомни», — прошептал он, легко укусив мою нижнюю губу, голос опасно низкий: «Если с тобой что-то случится — я разрушу весь мир, чтобы упасть вместе с тобой».

Солнце село, окрасив небо в кровавый цвет.

В палате было тепло и спокойно. Но я знала: новая, ещё более тёмная буря ждёт нас в глубине третьего рудника.

Но я не боялась.

Потому что знала — куда бы я ни пошла, он будет рядом.

Защищать меня всей жизнью.

Обволакивать нежностью.

Связывать паранойей.

Старые тени как нож. Но они не разорвут нашу связь.

Ночь как обволакивание. Но она не остановит меня идти к нему.

Глава 11. Побег из тюрьмы и жгучая защита в больничной палате

Холодный белый свет больничных ламп резал глаза, смешиваясь с едким запахом хлора и едва уловимой кровью. Ваня только что перевели из реанимации в обычную палату: нога туго перебинтована, на загорелой коже проступал красный след от бинта, а старый шрам на ключице мелькал из выреза просторного халата. Даже в нем чувствовалась его стальная выдержка — широкие плечи, стройная талия, взгляд холодный, как сибирский лед, пока не падал на Соню, сидящую рядом с кроватью. Только тогда вся острота таяла, уступая место нежности, что копилась в нем восемь долгих лет.