Тяжёлая вода

Arno

Причина такому скудному улову обнаружилась чуть позже, когда с нижней палубы явился Борво Глазастый.

— В трюме невольники, капитан! — сказал он.

— Вот как, — Джаг осклабился. — Стало быть, нам повезло. Сучка Улирет найдет нам покупателя на раз через своего приятеля Жузана. А может, и без нее обойдемся, потому как, чую я, с Жузаном мы вскоре и сами повидаемся — по тому, другому делу, которое по доставке … Сколько их там? Если попались хорошие черномазые, можно такатов по триста за рыло выручить…

— Душ сто будет, — сказал, чуть смутившись, Борво, — только… э-э… они не черномазые, капитан.

Джаг

замер.

— Не понял. Что, белые что-ли?

— Ну… как сказать…

— Говори, как есть, Борво. А то я уже слегка упускаю смысл разговора…

— В общем… сдается мне, это чавалы, капитан…

Кому придет в голову делать рабом чавала? Из них получаются плохие рабы. Бестолковые, бесполезные, необучаемые и злые. Всю свою жизнь чавалы странствуют. А вернее сказать, бродяжничают. Бродят по всему свету, разъезжая в таборах под тентами крытых повозок. У этого народа нет родины. Их дом — табор. Их земля — колея от колес. Они не знают ремесла кроме воровства, колдовства и обмана, но даже и ими заработать не способны. В крови у чавала буйство, пьянство, разврат. В головах их — лукавость и зловредное хитроумие. Их не привечают в честных селах и городах, гонят прочь поганой метлой, потому как известны они во всех людских землях как мошенники, бандиты и карманные воры. Жизнь чавала — это один день. Они не утруждают себя заботой о будущем или мыслями о прошлом. Жизнь не учит их ничему кроме навыков карманной кражи, шпилерства и мастерства обмана. А сами они не хотят от жизни ничего, кроме как слоняться везде и мозолить людям глаза, выпрашивая подаяния, бесстыжим образом играя на жалости и сострадании.

Чавал не построит себе дом, не заведет семью и хозяйство. Вместо этого, все добытые деньги он спустит на пропой и не в масть дорогие ему цацки. Они ходят во рванье, но при этом на их пальцах сверкают золото и камни, а на шеях — золотые тристы. А уж если чавалу хватает денег и на дорогую одежду, то можно быть уверенным: он купит самую хвастунски богатую и самую дурновкусную. Скандалы у чавал вспыхивают по самым пустяковым поводам и часто решаются самым несоразмерно кровавым способом. Эти бесноватые гады готовы по любому делу хвататься за ножи и с большой охотой пускать недругов, а чаще — друг друга на колбасу.

И они дурно пахнут.

Вот и все, что Джаг знал об этом народе.

Ему трудно было поверить, что кто-то догадался использовать их как рабскую силу. В работе они были совершенно ни на что не годны. Обучать их ремеслу без толку, к науке и хоть какой-то работе они глухи. Разве что, на рудники их можно приспособить. Махать киркой — тут никакого ума не нужно.

Да, только на рудники и сгодятся, думал Джаг, глядя, как на палубу выводят закованных в кандалы невольников. Целая толпа чавал стояла прямо перед ним, и все в кандалах. Сколь бы ни было это необычно и странно, с реальностью не поспоришь.

Кроме всего прочего растаяли мечты Джага о том, чтобы выручить за них солидный куш. Цена за рабов для рудников будет самая низкая, а такса посредникам типа Жузана сожрет как бы не половину от и так не высокой стоимости.

И ладно бы так. Все же, какую-никакую, выручку с них поиметь можно. Но неприятности на этом не заканчивались.

Из трюма, расталкивая рабов, выбежал обеспокоенный Кужип.

— В трюме вода, капитан Дужаг! — сообщил

он.

— Зараза! — прорычал Джаг. — И что, эта лохань теперь пойдет ко дну?!

— Да нет, — Кужип помотал головой. — Ваба говорит, там только трещины. Вода сочится, но заливает не сильно. Можно их заделать, но уйдет время.

Ну, хоть так, подумал Джаг с небольшим облегчением. Потерять клеббу было бы очень досадно, после всего, что Джаг сделал, дабы сохранить ее в хорошем состоянии. Он специально предупредил Мубасу, чтобы тот не стрелял по мачтам, а целился только в борта по палубе. Благодаря этому все мачты Палавена были на месте, а паруса почти не пострадали — только слегка зацепило их последними картечными залпами, что давались в упор. Да вот видно, все же пара ядер грешным делом угодила ниже ватерлинии.

— Так пускай начинает ремонтировать! — сказал Джаг.

Он походил перед рабами, изучая их взглядом в тайной надежде, что найдутся среди них такие, кто сгодится на что-то кроме черной работы. Но таких не было, все, как на подбор, были чавалами. Похоже, решил он, ехали они на рудник как привыкли — всем табором. Его размышления насчет их бесполезности как рабов подтверждало то, что на телах и лицах многих чавал виднелись свежие синяки и кровоподтеки. Даже в кандалах чавалы были неуправляемы и плохо слушались. Поэтому, прошлой команде судна, как думал Джаг, приходилось часто избивать их. Чаще, чем требовалось другим рабам, чтобы угомониться.

Все это Джага не на шутку раздражало. Не на такую добычу он рассчитывал.

— Бесстыжая! — крикнул он, — пойди сюда!

Она подошла.

— Возьми своих ниггеров и перетряси еще разок капитанскую каюту, посмотри, не пропустила ли чего…

— Там нету золото, капитан Джаг, — ответила она, — я смотреть хорошо…

— А что есть?

— Есть стул, есть стол. Стол лежит бумага. Много бумага…

— Черт… Ладно, может и это пригодится. Выгреби оттуда все и перетащи все ко мне в каюту. В бумагах капитана небось и новости из Авантии есть. Узнаем, чем живет империя…

Сурбалла ушла, свистнув пару моряков из негров. Джаг недовольно прохаживался перед рабами, которых все выводили и выводили из трюма. Все глубже ударяясь в мрачные мысли из-за скудной добычи, за которую уплачено жизнями его людей, он отрешенно бродил по палубе захваченного корабля, не обращая внимания на суету моряков.

От недовольных размышлений его отвел внезапный, громкий и пронзительный крик. Женский крик, исполненный неподдельного ужаса.

Он повернулся на звук. Двое негров держали яростно, прямо-таки изо всех сил вырывавшуюся из их рук стареющую чавалку. Она билась в их руках, точно обезумевшая. А взгляд ее был направлен точно в лицо Джагу. Она глядела расширенными от страха глазами.

— Антитео! — воскликнула она срывающимся на визг голосом.

Ряды чавал загудели. Настороженно, даже напуганно. С первого взгляда было заметно, как все они разом меняются в лице. Если до этого они стояли напряженно, не выказывая неповиновения, но с мрачной решимостью в глазах, то теперь словно съежились, напряглись и уставились на Джага.

А Джаг чувствовал оцепенение. Еще до того, как он все понял, по телу его пронеслась волна холодных мурашек.

— Ты… — произнес он, указывая на все еще вырывавшуюся из хватки негров чавалку.