Твоя К.
Шрифт:
В качестве компенсации и шутки ради она решила позировать Максу, о чем он просил ее еще в Берлине. Но тогда она так и не нашла времени. При естественном освещении, проникающем сквозь окно, в слишком большой рубашке, которую одолжил ей Макс, с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами, без макияжа, она надрывно смеялась, обнажая белые зубы. Дерзкая и смелая, она представляла собой саму жизненность. Мысль, что она стала настоящей женщиной, доставляла ей удовольствие.
Макс приходил в себя, только когда по ночам закрывался в лаборатории и печатал фотографии. Он никак не мог привыкнуть к этой спонтанности, этому взрыву, самоотречению… Он видел, что в Ксении есть что-то волшебное. Когда он попросил ее позировать ему голой, она согласилась не раздумывая. Он был опытен и знал, как использовать игру теней, чтобы освещать тело Ксении в нужном
Он возвышал Ксению, а она молча покорялась ему. Во время работы они практически не разговаривали. Их сотрудничество не нуждалось в словах. Они понимали друг друга на уровне инстинктов. Молча, с грациозными жестами, она находила самое оптимальное положение. Несмотря на великодушную доступность с ее стороны, между фотографом и моделью всегда продолжала оставаться таинственная дистанция, которая выражалась в серых глазах, смотрящих вдаль, полузакрытых ресницах.
Впрочем, иногда все менялось с точностью до наоборот, и ее взгляд, направленный в объектив, становился колким. Утомленные работой, они падали на кровать в лоджии и, переплетя руки и ноги, синхронно дыша, погружались в сон.
Ксения открыла глаза. Она чувствовала себя так, словно ее заключили в клетку, из-за чего казалось, что тело стало весить тонну. Откуда взялась эта усталость? Макс, сидевший на табурете, уперев в руки подбородок, наклонился к ней. Ксения вдруг поняла, что у них похожие характеры. Ни тот ни другая никогда не смогут довольствоваться половиной. Им свойственна одна и та же страсть, но если Макс мог легко выразить свои чувства через свои работы, то Ксения сохраняла свою боль внутри себя.
Она протянула руку, словно для благословления или молитвы. Макс поднялся, встал на колени сбоку от кресла, чтобы их лица оказались на одном уровне. Взяв ее лицо в свои руки, он посмотрел ей прямо в глаза.
— Я люблю тебя, Ксения.
Сердце молодой женщины замерло, как от выстрела. Она понимала любовь мужчины как что-то чудесное и пугающее одновременно, что несет в себе горечь надежды, раны детства, груз прошлого, предательство, несбывшиеся мечты и все миражи и надежды завтрашнего дня. В это время обнажается не только тело, но и душа. Это акт веры, смелый жест, и, для того чтобы принять его, надо отказаться от какой-то части самого себя, а взамен пустить внутрь нечто доселе чуждое, каким бы знакомым ни был этот человек.
В тот день после признания Макса, когда по стеклу студии текли дождевые струйки, Ксения поняла, что ей не хватает храбрости. Она молчала, не в силах вымолвить ни слова, в то время как горячие руки любовника гладили ее холодные щеки. Она казалась себе трусихой, недостойной его, и молча переживала это.
Спустя несколько лет, после похорон отца в Берлине, одетый в траурный наряд Макс вспомнит этот дождливый день, свое признание в любви Ксении, когда он был готов на все: жениться на ней, иметь от нее детей, отдать ей душу и сердце со всем пылом и страстью. Вспомнит, как она неподвижно сидела в кресле с непроницаемым лицом и молчала. В тот день он понял, что может любить и одновременно не быть любимым, понял, что его любовь к ней — рана, от которой он не излечится никогда.
Тогда они смотрели друг на друга со страхом, словно предчувствовали что-то серьезное. Их пальцы переплелись, и Макс прижал Ксению к себе. Они поняли, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы между ними росла эта трещина недоговоренности. И вот, когда дождь барабанил по парижским крышам, когда запах испарений поднимался от тротуаров, они занимались любовью со всей слепой страстью, слишком гордые, чтобы сомневаться в себе. Они верили в молодость, прежде всего в молодость тела, в его запахи и головокружения, в эту беззаботную безудержность любви. Ксения пыталась
Держа в каждой руке по корзинке, Ксения медленно поднималась по лестнице. Она чувствовала себя виноватой в том, что поступила безрассудно, потратив кучу денег на баклажанную икру, пирожки, малосольные огурчики, персики, фруктовые пирожные и бутылку хорошего вина. Так она хотела отпраздновать возвращение Кирилла из летнего лагеря в Изере.
Она скрепя сердце позволила ему в первый раз ехать одному, и то только потому, что знала — там он будет заниматься спортом и играть со сверстниками. Кириллу шел девятый год, он был маленьким шумным мальчиком. У няни уже не было сил развлекать воспитанника, да и он не мог постоянно оставаться только с ней. Ксения не хотела, чтобы он, уподобляясь некоторым соседским детям, рос на улице, выбирая для игр самые неподходящие места квартала. Переживая за будущее младшего брата, девушка хотела, чтобы он получил достойное образование, наиболее приближающееся к санкт-петербургскому. Это был вопрос уважения к памяти покойных родителей и всей семьи. В Париже стали открывать русские пансионы, где дети эмигрантов воспитывались в духе покинутой родины и православного вероисповедания, не оставляя при этом занятий во французской школе, чтобы ощущать себя равными французам, если им никогда не придется вернуться в Россию. Такое решение казалось Ксении самым оптимальным. Надо было найти золотую середину между привязанностью к корням и адаптацией к новым условиям.
Кирилл был чудесным ребенком, настоящим наследником Осолиных. Няня иногда взволнованно смотрела на него, трясущимися губами бормоча, что он как две капли воды похож на одного из своих дядьев. Рассказывая Кириллу забавные истории из прошлого их семьи, Ксения старалась сохранять беспечный тон, чтобы Кирилл не стал заложником прошлого их славных предков. Сама Ксения ностальгии не испытывала. Являясь свидетелем жестокостей революции, Гражданской войны и изгнания, она стала черствой, но зато была свободной. Отказываясь загонять себя в ловушку разрушенного прошлого и стараясь сохранить только счастливые воспоминания, она не хотела, чтобы брата опутала паутина напрасных иллюзий. Его следовало подготовить к этой жизни, чтобы он достиг успеха.
Погруженная в мысли, она наткнулась на мужчину, сидящего на последней ступеньке, выходящей на площадку шестого этажа. Он, по всей видимости, спал, прислонив голову к стене. При появлении Ксении он проснулся и зевнул.
— Дядя Саша! Что ты здесь делаешь? — вскрикнула она, узнав его.
— Тебя жду, — ответил он, потирая затылок.
— А почему не зашел в дом?
— Так нет же никого. Я стучал.
Ксения вспомнила, что няня предупредила ее о том, что во второй половине дня, закончив домашние дела, отправится в церковь. Не могло быть и речи о том, что Маша может сидеть дома в такой час. Не имея занятий, девушка использовала малейшую возможность улизнуть из дома к друзьям, чтобы таскаться по кафе. У Ксении больше не было сил сопротивляться ее капризам, ведь Маша стала совсем взрослой. Она только требовала, чтобы работа по шитью была закончена вовремя. Несмотря на то что поведение сестры ей по-прежнему не нравилось, она больше не чувствовала себя вправе упрекать ее. С тех пор как Макс приехал в Париж, ей тоже доводилось исчезать на всю ночь под предлогом светского приема, на который она должна идти по требованию Ривьера. И если няня не говорила ничего, то Маша не упускала случая ехидно улыбнуться сестре, когда та возвращалась под утро.
— Идем, я покормлю тебя, — сказала она дяде усталым голосом.
В мансарде стоял спертый запах, и Ксения открыла окно. Несмотря на все ее усилия, летом в комнате всегда плохо пахло. Казалось, что все запахи, идущие с нижних этажей, собирались именно в их комнатушке. Трубы в умывальнике постоянно протекали, что приводило к образованию плесени на стенах. Развешанная на веревках одежда, которую она постирала перед уходом на работу, уже высохла. Ксения свалила на кровать чулки, короткие штаны Кирилла, черную юбку няни, две хлопчатобумажные рубашки.