Твоя К.
Шрифт:
Макс, который, сам того не желая, был приятно тронут комплиментом, смущенно опустил глаза. Как раз в это время звякнул колокол на входе. Мариетта повернулась на звук.
— Смотрите, это Анита Бербер, — сказала она обрадованно, готовясь к новому зрелищу. — Она замечательная!
— Увидим, — холодно сказал Айзеншахт. — Не думаю, что ее вульгарные поступки достойны хоть какого-то интереса. Она и так довольно долго занимает слишком много места на сцене. Пора бы ей исчезнуть, да так, чтобы о ней забыли. До скорого, Макс.
Взмахнув рукой Максу, он взял под руку супругу, пославшую брату воздушный поцелуй.
В то время как Макс смотрел на актрису, молодой швейцар сообщил ей, что ее ожидают. Бербер обернулась в сторону Макса, и ее короткая шелковая накидка соскользнула с плеч. Польщенный Макс был очарован ее кокетливой улыбкой.
Положив
Теперь, оказавшись в «Адлоне», она принимала ванну по два раза в день. Жак Ривьер заказал простые комнаты для десятка моделей, которых привез с собой в Берлин, но даже эта маленькая комната в «Адлоне» с желтыми шторами, мебелью из красного кубинского дерева, гравюрами с видами Берлина вызвала у Ксении давно забытые воспоминания.
Ей не понадобилось много времени, чтобы стать одной из самых видных моделей Дома моды Ривьера, из тех, кого называли летучими, так как они принимали участие в заграничных показах. Ее научили правильно ходить, поворачиваться, кружиться. Поскольку высокомерный вид был ей к лицу, то она часто использовала его для защиты от нескромных взглядов. Ксения вспомнила уроки хороших манер в детстве, учебники, рассказывающие, как правильно держать голову, делать реверансы во время визита в императорский дворец. Правда, судьба распорядилась совсем по-другому. В течение долгих лет она прогуливалась не с веером и белыми перчатками, застегнутыми до локтей, а с револьвером в кармане. Она носила военные френчи, бриджи, сапоги. Тем не менее тяга к красивым вещам вернулась легко. Слишком легко, как она сама иногда говорила. На первых порах девушка чувствовала себя униженной, когда от нее требовали показать ноги или выпрямить спину. Ривьер сделал несколько примерок специально для нее. Закалывая булавками ткань, он дотрагивался до плеча, груди или бедер. Ксения научилась стоять без движения часами, в то время как портные летали вокруг нее, словно стрижи. Ее и критиковали, и делали комплименты, зачастую бесцеремонные. Она поняла, что в глазах портных и модельеров ее тело является просто инструментом. Нельзя сказать, что ей это не нравилось, так как упрощало очень многое.
Она услышала, как двойные двери в комнату отворились, после чего раздался веселый женский голос:
— Только не говори мне, что ты опять в ванной. Так у тебя кожа размокнет.
— Оставь меня в покое, Таня. Разве я тебя упрекаю тем, что ты объедаешься пирожными? Если и дальше будешь продолжать в том же духе, то не сможешь надеть ни одного платья и попадешь в немилость.
— Бог мой, ты правда так думаешь? — забеспокоилась молодая соседка по комнате, разглядывая свое отражение в высоком зеркале.
— Я пошутила, Танюша, — крикнула Ксения. — Ты спрашивала Ривьера, к которому часу мы должны быть готовы?
— Так точно, госпожа генерал! Он ждет нас к часу дня. Кажется, вечером не будет ни минуты свободного времени. Это меня не удивляет. После первых показов мод Пуаре, еще перед войной, берлинцы никогда не упускали возможности посмотреть на работы модных парижских кутюрье. Ладно, молчу и убегаю, иначе ты опять будешь злиться на меня.
— Отличная мысль, — пробормотала Ксения.
Некоторое время спустя она вышла из ванны, завернулась в пеньюар и прошла босая в комнату. Открыла окно, чтобы полюбоваться оживленной Вильгельмштрассе. Воздух был прохладный, острый, почти перченый — смесь бензина, угля и пыли, поднимавшаяся вдоль стен зданий. Ксении нравился Берлин. Она любила его электрическую суматоху, Потсдамплац, больше похожую на перекресток-мираж, нежели на площадь, тележки цветочных торговок, огни, пронизывающие наступающую ночь, Александерплац, где брали начало живописные улочки с изъеденными временем фасадами, стук трамвайных колес, звук клаксонов автомобилей, густую зелень Тиргартена, Шпрее, которая извивалась змеей, тумбы, покрытые афишами с анонсами театральных постановок, оперетт, фильмов, программ кабаре. Тут царствовало удовольствие и… преступление. Это был город неудавшейся спартаковской революции, восстаний, закончившихся кровопролитием. Он не был создан для робких и каждый день бросал перчатку
Сердце Ксении учащенно забилось, она дрожала от возбуждения. «Я свободна», — думала она. В первый раз после долгих лет тяжелый груз спал с ее плеч. Няня, Маша, Кирилл, дядя Саша… Они были далеко, вне пределов досягаемости. Что бы ни случилось, она все равно ничего не сможет сделать для них. Ни этим вечером. Ни этой ночью. Все было далеко: неустроенная мансарда, борьба за право работать и иметь крышу над головой, очереди в префектуру, неоплаченные счета, долги. Ксения снова была просто двадцатитрехлетней женщиной, смотрящей на город, полный незнакомых лиц, город, в который эмигрировали более двухсот тысяч ее соотечественников, город-космополит и город-талант, несгибаемый и беспристрастный. Город, в котором, едва ступив на перрон вокзала, она почувствовала себя как дома.
С улыбкой девушка послала через окно воздушный поцелуй, словно толпы на улице ждали именно этого, и повернулась к шкафу, чтобы одеться. После показа Ривьер пригласил их в «Голубую птицу» — одно из знаменитых русских кабаре города. В этот вечер ей не придется быть рассудительной, просчитывать, анализировать, сопоставлять одно или другое… В этот вечер Ксения Федоровна Осолина просто будет жить.
Из-за полумрака, царившего в большом салоне, модели, дефилирующие по освещенному подиуму, не видели лиц зрителей, а только различали белый пластрон мужских смокингов, светящиеся кончики сигарет и блеск женских украшений. Раздававшиеся аплодисменты были подобны взрывам фейерверка.
Жак Ривьер так составил программу дефиле, что Ксения оказалась центральным персонажем. Он волновался за кулисами, перед началом показа разбил очки, что сразу посчитал дурной приметой.
— Это просто прозрачные стеклышки, — утешала его Ксения. — А разбить стекло всегда считалось признаком удачи.
— Да услышит тебя Господь, крошка! — ответил он, несколько успокоенный.
Русская оказалась права — показ мод прошел успешно. Устроившись в уголке, журналисты записывали тезисы впечатлений, которые на следующий день появятся во всех газетах. Находящиеся проездом в Берлине представительницы американской клиентуры тоже не упустили случая восхититься коллекцией Ривьера. Даже жительницы Берлина, которые, казалось, в последнее время стали отдавать предпочтение отечественным домам моды, таким как Герзон, Манхаймер или Линднер, тоже были приятно удивлены. Обмахиваясь веерами, они шептались о том, что даже несмотря на талант немецких стилистов французский шик остался непревзойденным.
Ксения выходила много раз. После нескольких демонстраций ей удалось наладить невидимый контакт с публикой. Чтобы справиться с волнением, она представляла себя в роли персонажей, достойных сказок Пушкина. Именно ей выпала честь закрывать программу, появившись в свадебном платье из серебряных ниток, таком экстравагантном, что зрители не смогли удержаться от одобрительных криков. Прозрачные рукава гармонировали с утонченными прозрачными кружевами. Ксения прошлась до конца подиума, замерла на месте с отрешенным взглядом под головным убором в форме шлема, потом развернулась и медленно пошла к красному занавесу, на котором были вышиты инициалы Жака Ривьера. Ее походка была настолько легкой, что казалось, она летит над землей. В конце прохода она оглянулась на собравшихся, словно хотела увидеть кого-то, но так и не увидела. Собравшиеся затаили дыхание, глядя на освещенный крут, где застыла модель. Ксения ощущала остроту этих взглядов, среди которых не было ни одного, который выразил бы недовольство этой возвышенной женщиной. Загадочно улыбнувшись, она кинула в зал букетик цветов. Прожекторы на секунду погасли, оставляя зрителей в темноте, затем зал потряс грохот аплодисментов.
Оказавшись с другой стороны занавеса, Ксения стала осторожно спускаться по ступенькам. Из-за мощности прожекторов в глазах играли световые блики. Она учащенно дышала, охваченная минутным возбуждением, в висках пульсировала кровь. За кулисами царила суета. Модели целовались, поздравляли друг друга, переживая наиболее волнительные моменты: когда Таня подвернула лодыжку, поднимаясь на подиум; когда электрик едва успел отремонтировать поломку в электросети, отключая наугад по очереди от энергии несколько помещений отеля; предательскую повязку, которая в самый ответственный момент сползла Ксении на глаза. Обо всех этих маленьких неувязках, составляющих закулисную сторону шоу, публика не догадывалась никогда.